«Ты ублюдок, Харт».

Его разбудил хриплый кашель напарника – в первый раз за все время после той ночи вне больничных стен – первой его ночи в доме Марти. Тогда его шрам начал кровоточить, а руки дрожали, не переставая, даже когда он наконец уснул. От этого самого жуткого кашля. Электронные часы высвечивали квадратными цифрами полночь, дом погрузился в тишину, поэтому Харту пришлось изрядно повозиться, чтобы найти выключатель. Тусклый свет озарил спальню – слишком большая кровать для одного, таблетки на прикроватной тумбочке, пейджер, телефон. Его врач сказала, что не стоит размещать столько электроники рядом с постелью, мол, это вредно, но он только махнул рукой. Глядя на нынешнюю молодежь, сказал он, можно смело судить, что это поколение вымрет от избытка мобильников и прочих новомодных девайсов. Доктор Коллинз устало сощурилась и улыбнулась. Улыбка вышла грустной – доктору Коллинз было пятьдесят лет, и она тоже не понимала современного поколения. — Вот и старайся жить в ногу со временем, — сонно пробормотал он, шагая по коридору по направлению к той комнате, что была выделена Коулу. Оттуда все еще слышался этот лающий, надсадный кашель, хриплые вдохи, это заставило Мартина прибавить ходу. Дверь не была закрыта. Судя по очертаниям сутулой фигуры на кровати, тот сидел, прижавшись к стене и согнувшись, словно пытался выплюнуть легкие. Бывший детектив на то и был таковым, чтобы без раздумий принимать меры, а поэтому и в этой комнате непременно зажглась лампа. В груди у него все закипело – абсолютно гладкая поверхность стола. Ни таблеток, ни даже чертова стакана с водой. Круглые часы на стене мерно отстукивали секунды, форточка была плотно закрыта. Раст не смотрел на него даже тогда, когда он включил свет, поэтому Марти резко рванул его на себя за плечо, присаживаясь с самого края кровати. Посеревшая кожа, круги под глазами, губы словно пергамент – сухие, бледные. — Ты сдохнуть, что ли, собрался? — медленно процедил он, приподнимая чужой подбородок двумя пальцами, чтобы осветить лицо. Раст непременно сжал его запястье и грубо дернул руку в сторону. Молча. Затем, отвернувшись, снова затрясся в беззвучном на этот раз приступе кашля. — Уходи. «Уходи или уйду я». Эта фраза всегда безоговорочно действовала, и Харт уходил, потому что по непонятным причинам нуждался в этом сраном призраке прошлого. По правде говоря, Коул в последнее время и походил на призрак – выходил редко, практически ничего не ел, иногда мог уйти и пропасть на два-три дня, но обязательно возвращался. На все вопросы и попытки помочь выдавал одну и ту же фразу. «Уходи, или уйду я». И это выполнялось. Всегда… но, мать его, не сейчас. — Или что, или ты уйдешь? — Он крепко вцепился пальцами в костлявые плечи напарника и снова заставил его смотреть. — Ну, давай. Уходи. Я же, блять, помочь хочу, какого хера ты все время одно и то же?.. Хриплый вдох, попытка вырваться, очередной приступ. Марти сгреб его за плечи в охапку и прижал к себе, несмотря на сопротивление. Так прошло минут десять, или чуть больше, он мог ошибиться в подсчетах отстукивающей секунды стрелкам, а потом его обняли в ответ – пусть эти объятия, скорей, отталкивали, руки Раста скользили по его спине, цепляясь за ткань футболки, сжимались и снова разжимались пальцы, лбом он уткнулся в плечо Марти так сильно, что становилось больно. Усмешка на губах Харта не была издевательской, или торжествующей. Нет. Он, скорей, чувствовал какую-то заполненность, и в то же время опустошенность. Желание заботиться рвалось наружу, ответные объятия запустили некую реакцию во всем его сознании, и это все было так чертовски хорошо, что никакие слова не могли это выразить. — Я принесу тебе воды. Объятия стали крепче. Марти удивленно хмыкнул. Он знал, что его напарник силен достаточно, чтобы свернуть кому-либо шею безо всяких усилий, но чтоб настолько… Дышать внезапно стало трудно. Раст словно работал на износ, вкладывая все силы, что есть, в хватку своих рук. — Хорошо-хорошо, мужик, никакой воды. — Его руки надавили на локти техасца, заставляя того сначала ослабить хватку, а потом совсем отстраниться, мучительно выдохнув. — Дай мне выключить свет, и я останусь с тобой. Он снова отвернулся к стене, храня гребанное молчание, как-то снова сжимаясь. Комната погрузилась в темноту, Марти лег скромно с краю, вытянувшись привычно по-солдатски, но потом не выдержал и придвинулся к напарнику, скользнул ладонью по его руке, от предплечья до тонких пальцев, судорожно вцепившихся в подушку. Тот мотнул головой, захотел высвободиться, но Харт только прижался щекой к его спутанным волосам, не давая дергаться. — Марти… - Хриплый голос, словно чей-то чужой, незнакомый. Но руки, знакомый запах, порывистые движения – это все не оставляло сомнений в том, что рядом противный мудак из Техаса, такой пиздецки непонятный и в то же время… самое близкое, что у него осталось. И то, как он произнес его имя, почти шепотом, привычно растягивая гласные, подстегнуло на более смелые действия. Раст сжался сильней, когда рука Харта забралась под одеяло, а потом и к нему под майку, накрывая ладонью относительно свежий шрам. Тот самый. Тот, из-за которого Марти чувствовал бесконечную вину, потому что повел себя как идиот. Ничего, черт подери, не изменилось за эти десять лет. Но подумать об этом не удалось, потому что, едва пальцы соприкоснулись с ощутимым шершавым следом на коже, Раст с силой развернулся и локтем саданул точно в челюсть напарнику, действуя как-то машинально. Как тогда, машинально, боролся с Чилдрессом за свою жизнь, и не вспомнив о том, что когда-то ничего не имел против самоубийства. Не понимая, в чем дело сначала, Марти хотел было врезать в ответ, и не один раз, и уже замахнулся, но наткнулся в темноте на взгляд Коула. Да, несмотря на темноту, этот взгляд явственно сообщал ему: только попробуй. Не из страха пострадать, а из страха его ухода он опустил руку, лег на спину, отодвинувшись, и ощупал поврежденное место. Губа кровоточила. — Марти. Шелест одеяла – он придвигается ближе. Прохладными ладонями скользит по лицу, осторожно, будто впервые трогает кого-то вообще. Странность этого его шага была лишь в том, что это был его шаг, но даже это вызывало удивление, удивление, которое сжигало всю ярость вместе с обидой до самого корня. Он даже не стал что-то говорить в ответ, не стал опасаться очередного удара, просто притянул Раста к себе и поцеловал, несмотря на боль. Поцеловал, потому что хотел давно, но прятал чертово желание где-то в глубинах своего сознания, поцеловал из-за того, что он сдался, из-за этих объятий. Поцеловал, запустив пальцы в его волосы, толкаясь языком между его сжатых губ, постепенно ослабляя сопротивление, чувствуя его рваное дыхание и бешеное сердцебиение. — Ты ублюдок, Харт. Голос спокойный, тихий, не хриплый. Тело почти расслаблено; Марти это чувствует, улыбается. Может, хотя бы в эту сраную ночь его напарнику удастся заснуть. Может быть, не только в эту.