Лунное небо

      – И всё же будь осторожнее, ладно?       Брат сидит на окне единственного в этом мире небоскрёба, смешно подобрав под себя ноги, и отрешённо разглядывает чёрный горизонт. Он устал, дико, чудовищно устал – она это точно знает, и тёмное небо наверху хмурится вместе с ней. Далёкий ветерок пока ещё робко теребит длинные волосы.       – Ты же говорил, что меня не тронут? – она не сомневается в когда-то сказанных братом словах ни на миг, но всё же переспрашивает. Тормошит его, теребит и отвлекает – потому что взгляд, обращённый за её спину, полон гулкой пустоты. За её спиной – чернота и застывшие в никогда обломки.       Цена, уплаченная её братом за тот, чужой мир, отчего-то зовущийся настоящим.       – Шинигами – не тронут, – соглашается он. Слова звучат глухо и невнятно из-за тёмной маски, скрывшей половину лица.       Она знает всё, что не прозвучало вслух: шинигами не тронут ровно до тех пор, пока она прячется в тени брата, а подчинители эти вообще ни сном ни духом о негласных договорённостях между одним бородатым отступником и Готеем. Что риск огромен, но других вариантов они так и не смогли найти.       Так что она просто бессильно молчит, кусая губы.       Молчит о том, что за понурой спиной смертельно уставшего брата ей чудятся две призрачные фигуры, что тоже, не отрываясь, смотрят на мёртвую половину их общего мира. Молчит о том, что вся их жизнь – одно сплошное неправильно, и это давно уже стало частью их сущности. Что уже давно – маленькую горькую вечность – они вдвоём против всех миров.       Потому это общее молчание – самое правильное сейчас между ними. Время ещё раз подумать и снова согласиться с уже принятым решением. Небольшая уступка общей слабости.       Иногда, очень редко, она думает, что было бы, если бы тогда, восемь лет назад, она не вынудила брата рассказать правду о смерти мамы – кажется, тогда он плакал в последний раз, пряча раскалённые ярко-алые слёзы в её детских объятиях. И в ответ сама открыла самую первую, самую большую свою тайну. Одна душа, с трудом привыкающая жить в разных телах – так странно и так неправильно. Она в тот день не плакала, просто впервые в жизни по-настоящему пряталась от чужого и страшного мира в объятиях братика.       И сама же молчаливо отвечает на глупое, опасное «если бы»: было бы плохо. Может быть, даже смертельно плохо.       Наверное, ещё хуже было бы только без единственного обещания, которое она – в первый и единственный раз – вынудила его дать.       Не лгать и не утаивать, ничего и никогда. Вот уже восемь лет.       Да, брат всегда держит своё слово.       Она первая узнала, что он умер от меча мелкой шинигами. О том, как страшно было и как холодно, когда белоснежный клинок пробил сердце. О том, как унизительно смотреть на чужие спины, впервые за много лет – проиграв. О том, что в груди мучительно прогрызает внутренности и душу огромная ненасытная дыра.       Она стояла в тени у окна, когда отец передавал мамин талисман, провожая брата в загробный мир. Плакала ночами, чувствуя грозящую опасность, караулила его у окна – и в два тела бросилась на шею у самого порога, сипло шепча «с возвращением» куда-то в горячую, пахнущую потом и пылью шею. Традиционное «я дома» брат неслышно выдохнул ей в макушки.       Она – единственная из всех живых и мёртвых – удостоилась чести быть представленной осколкам души брата. Старший из Зангецу, впервые увидев её, долго и зло смеялся. Говорил, что просчитались и ваши и наши, и, Господи Боже, какие же они все идиоты! Так удивляются, что умирающая квинси смогла выносить сразу двух одарённых детей от сильного шинигами. Глубокомысленно рассуждают, которая из девочек Куросаки взяла кровь матери, а которая – дух отца. Строят теории и подбирают самцов-осеменителей, чтобы закрепить ценное наследие. Волнуются, ночей не спят – и ошибаются в самом главном.       Детей у Куросаки было всего двое. Пусть даже дочь и жила на два тела, не сумев вместить унаследованную от родителей противоречивую силу, ничуть не меньшую, чем у старшего.       Младший из клинков – отбелённая копия брата – против обыкновения, чаще молчал. Он обнимал её, носил на руках и как-то совсем обыденно делился своей горячей силой. Он же первым предложил подарить прекрасной маленькой принцессе целый мир – чтобы было где расти уже зарождающейся занпакто. И даже назвал имя… тогда она с радостным воплем повисла на Зангецу, мысленно перебирая округлые звуки.       Весь мир подарить не получилось, но вот расколоть напополам уже существующий, оставив лишь тонкий переход – на это дури хватило. Они все ещё долго хихикали: её аккуратные домики тоже оказались перевёрнуты под идеально прямым углом. Ровно как у брата – только другой стороной, крышами друг к другу.       Жаль, она так и не смогла пользоваться щедро подаренными силами – это оказалось очень сложно сделать, когда душа разделена на два тела – и Зангецу защищали её, в нужный миг возникая за спиной и нарезая неудачливую угрозу на тонкие ломтики. Наверное, вечно прячущий глаза лжец Урахара очень удивлялся эффективности своих игрушек. А она смеялась и шла в магазин или на тренировку – на какое тело посмотреть.       Она была невероятно, безоблачно счастлива – целых три долгих месяца.       А потом началась война, жестоко разрушив идеальную жизнь и снова забрав единственную родную душу. Она бы с радостью помогла, прикрыла спину брата, но боялась даже на миг отвлечь кого-то из них троих и только ждала, кусая уже даже не заживающие губы. Металась по дому, нервируя горе-папашу, зло била по мячу и мелко-мелко рубила мясо для пирожков. Пряталась от Пустых и хулиганов, зная, что защищать пока некому, и всей своей неправильной душой надеясь на это хрупкое «пока». И ждала.       А потом стало поздно. Грохот разлетевшегося на осколки бездонного моря разорвал небеса неправильного мира, оставив её опустевшими глазами сверлить стену. Не было даже крика – только всепоглощающий, животный ужас, навалившийся гробовой плитой.       Она спасла душу брата, ночами перебираясь по невесомо-тонкому мосту, сплетённому из лучей никогда не сиявшей Луны, и бесконечно вслушиваясь в глухое эхо, гуляющее между зависшими в пустоте обломками. Вытащила его, истощённого и почти мёртвого, на свою половину – а вот спасти Зангецу не смогла. Некого уже было спасать.       Вот за это она и ненавидит шинигами так отчаянно. Ненавидит всей своей неправильной душой, ненавидит-ненавидит-ненавидит настолько, что почти готова лично убить, растерзать без всякой жалости!..       …За брата, едва стоящего на ногах после двухмесячной комы – она все ночи проводила с ним в маленькой половине мира, делясь своими невеликими силами и умоляя не бросать. Потом он, горько улыбаясь, рассказал, что едва сдержал её имя, просыпаясь у Урахары. А она стукнула его и наконец-то разревелась.       …За истаявших в тёмной мгле Зангецу. Тех единственных, кто знал об их неправильности и делил с ними, помогал и поддерживал. Тех, кто подарил ей половинку собственного мира. Тех, кого она до сих пор видит за спиной брата, задавливая глухие всхлипы.       …За то, что разлетелась брызгами невесомого лунного света её так и не рождённая занпакто. Та, что была бы красива непривычной для Японии красотой – светлокожая и светловолосая, с яркими глазами. Может быть, даже вишнёвыми. И неправильно одетая в школьную форму ослепительно белого цвета. Она уже успела искренне полюбить осколок своей души – но не получила шанса даже увидеть её. Может, брат тоже видит неправильный призрак за её спиной – только молчит. А она – не спрашивает.       …За разбившийся на обломки любимый мир из бликующего стекла и залитые тёмной кровью глаза брата, спустя четыре долгих месяца назвавшего ей своё имя – чёрное небо без луны, бескрайнее и одинокое. Он прижимался к ней точно так, как долгие восемь лет назад – только уже не плакал. Сказал, разучился.       …За суть их душ, открывшуюся слишком рано тем, кому не исполнилось и двадцати. Неправильные, чужие – те, кто не должен был даже рождаться. Дети четырёх миров, не принятые ни в одном. Как страшно оказалось это понимать! А потом сидеть в защищающих объятиях брата и сухо глотать холодные, тёмные слёзы. Слушать хриплый шёпот, обещающий, что однажды всё изменится. Что они – вдвоём, слышишь! Вдвоём! – переломят хребет всем четырём мирам, но будут счастливы. Нужно лишь подождать ещё чуть-чуть…       Всего, как оказалось, полтора года.       Она уже знает, что вот-вот в застывшей реальности начнутся перемены. И даже ждёт этот свежий и опасный ураган, всё ещё робко веря в то далёкое, почти позабытое «пока». Ну может… ну пожалуйста!..       Она не беспокоится о шинигами – самодовольные божки смерти увлечённо копошатся в своей песочнице, даже не думая поднять голову наверх. Не ей, спрятанной в самой вышине небес, волноваться. Она не боится подчинителей с их странной и чужой силой двух миров – потому что ни одному из них не пройти через укрывшее её бескрайнее небо. Она вообще давно, кажется, забыла, как бояться за себя, всегда закрытая надёжной спиной.       Она боится, отчаянно и бездумно боится за брата, тонущего в глухой пустоте чёрного неба. Знает, слишком хорошо знает: он снова собирается броситься в очередной безнадёжный бой, а она совсем не боец и не сумеет помочь. Всё, что ей остаётся, – своим-не-своим ослепительно-белым светом разгонять пожирающую его тьму и хранить общую надежду.       Она решительно обнимает брата и шепчет в полночно-тёмную макушку такое неправильное, такое его имя. Мугецу.       Брат прижимается крепче, и тёмная мощь вздымается над ними огромными крыльями. Защищает и оберегает, дарит силы. Тихий трёхголосый шёпот почти оглушает. Наш свет. Моя Мангецу.