Сон о Средиземноморье

      Доминик думал, что каждое утро просыпался от щекотавших веки лучей утреннего солнца. Они словно манили к себе, советовали поспешить к большому иллюминатору в желании увидеть новый день. Как вдруг на незримой грани между сном и явью лучи загораживались чем-то столь мягким и тёплым, что удерживало в белоснежной постели, уговаривая понежиться ещё несколько мгновений.       И он соглашался, отдавая себя во власть невесомых касаний чего-то незримого, но непременно погружающего в сладкие сновидения.       Затем солнце вновь обозначало своё господство, выгоняя хорошо отдохнувшего барабанщика из роскошной постели. Раскрыв окно иллюминатора, с головокружительной высоты гиганта-лайнера он увидел, как плещутся волны красивейшего из морей. Ветер вплетался в смятые ото сна золотистые пряди, выветривая из головы странные и манящие образы чужих губ и гибких пальцев.       Не спеша, представляя себя аристократом со страниц Фитцджеральда, Доминик наслаждался утренней чашечкой кофе за безукоризненно сервированным столом. Вскоре рядом появилась ещё одна чашечка.       – Доброе утро, – на соседнем стуле расположился свежий, выспавшийся и такой лучезарный Мэттью.       Уже вдвоём они вышли на палубу. Облокотившись на высокое ограждение, Мэттью спрятал глаза за непроницаемыми стёклами очков, Доминик последовал его примеру. Их взгляд остановился на линии единения неба и водной глади. Земля давно скрылась за горизонтом, вокруг – лишь воздух и морская гладь – не окинуть взором.       Молодые пары, размеренно прогуливающиеся вдоль палубы, пожилые элегантные женщины с миниатюрными собачками, дети, как горох рассыпавшиеся тут и там, – морской круиз, по-особому притягательный, сладко-беззаботный и сильнее прочих подстёгивающий воображение вид путешествия.       После утренней прогулки Мэттью, конечно же, нашёл занятие, которое пришлось по душе и ему, и Доминику. Он купался в огромном бассейне, пока друг нежился на солнце в одном из шезлонгов на открытой верхней палубе. Девушки тут особенно колоритные, радовали искушённый взор барабанщика, но прохладные капли, упавшие на разогретую кожу, и тихий смех, который невозможно спутать ни с чьим другим, отвлекли его от столь увлекательного занятия. Доминик, смахнув хрустальные капли, улыбнулся в ответ и вновь попытался отыскать глазами заинтересовавшую его девушку, но потерпел неудачу: красотка успела пропасть из вида. Но он не отчаивается, здесь каждая – как драгоценный камень, нуждающийся в достойной оправе.       Мэтт непривычно молчалив, но мягкая улыбка не сходила с его губ. Через неопределённое количество времени он вновь появился возле Доминика с двумя бокалами ярко-оранжевых коктейлей, украшенных зонтиками и дольками фруктов. Напиток приятно охлаждал, оставляя после себя долгоиграющий приторный вкус на языке.       Мэттью, слизывающий кокосовую стружку с ободка уже пустого бокала, вызвал широкую улыбку у Доминика. Во второй половине дня стюард сообщил о скором заходе в порт. Что ждёт их сегодня? Прогулка по живописной Английской набережной Ниццы или шикарный ужин в одном из ресторанчиков Монако? Вихрь красок и ароматов рынка Генуи или невообразимые творения Гауди в Барселоне, от которых просто невозможно отвести взгляд? Пёстрая Греция, сверкающие засахаренным мёдом на солнце берега Турции или великий и вечный город Рим?       Неважно, что именно будет сегодня, потому что, в любом случае, это будет незабываемо. А вечером, после полного приключений дня, так славно вернуться в свой роскошный плавучий отель.       – Всё-таки замечательно, что ты согласился, – устало выдохнул Мэтт, упав на диван. Вытянув ноги, он скрестил лодыжки и повернулся лицом к панорамному окну, в то время как Доминик застегнул последнюю пуговицу на ослепительно-белой рубашке: предыдущая «погибла» под жаркими лучами испанского солнца.       Сегодня выбор пал на каюту Доминика, хотя обе каюты ничем не отличаются друг от друга, разве что вещами в гардеробе.       – Заход в следующий порт будет только завтра, – будто не услышав, произнёс он, отрыв стеклянные створки мини-бара, и взял бутылку изысканного французского вина.       Уловив ход мысли друга, Мэтт живо поднялся с дивана и опередил Доминика на пару мгновений. Они столкнулись локтями, одновременно потянувшись к бокалам на высоких ножках. Короткие улыбки. Как всегда.       Янтарный свет заходящего солнца окрасил каюту в тёплые тона, а приглушённый свет светильников привнёс оттенок загадочности и интимности.       Бутылка опустела почти наполовину, когда Мэттью скрылся в ванной комнате.       Бордовый горизонт действовал магнетически на взор Доминика, его мысли унеслись далеко, за грани осязаемого, в глубокие морские пучины или же в высоту бескрайнего неба, а мимолётное ощущение чужого дыхания, коснувшегося волос на затылке, не сразу вернуло в реальный мир. Оборачиваться поздно, так как Мэтт уже снова сидел рядом, а думать, было ли то ощущение правдивым – лень. К солёным ноткам морского воздуха, врывающегося через приоткрытый иллюминатор, добавился тонкий аромат винного букета, который словно замедлил течение времени, подстраивая под него и движения, в какой-то миг ставшие плавными, и масляное скольжение взгляда, что теперь увлекался не столько красотой за окном, сколько «красотой», сидящей на диване совсем рядом. «Красотой» из разряда тех, которой можно любоваться, но ни в коем случае нельзя трогать руками. Как всегда.       Скинув лёгкие туфли, Мэттью забрался на диван с ногами и, пристроив бокал на согнутое колено, взглянул на Доминика сквозь прозрачные стенки. Выпуклое стекло исказило картинку, поэтому вскоре Мэттью и вовсе отставлил бокал на низкий столик. Сложив ладони в молитвенном жесте под самым подбородком, он принялся разглядывать друга из-под полуопущенных век, в ответ на что тот слишком резко осушил свой бокал.       – Что во мне появилось нового, раз ты так досконально изучаешь меня? – Хоть вопрос и прозвучал вполне безобидно, мимолётный взгляд светлых глаз пронзил Мэттью насквозь.       – Ничего, – загадочно откликнулся тот, – но от этого ты не перестаёшь быть интересен.       Доминик никогда бы не мог подумать, что он может быть интересен Мэтту настолько, что тот ни с того ни с сего прижмётся губами к его губам на несколько долгих мгновений до того, как захлопнуть за собой дверь каюты.

***

      Вновь – ласковые солнечные лучи утром. Вновь – что-то тёплое и осязаемое на щеках и ладонях. Что-то приятно-тяжёлое на талии, тихо шуршащее накрахмаленной постелью и забавно шлёпающее по глянцевому полу.       Стоп.       Доминик резко сел в постели, отчего небо и море на мгновение поменялись местами, а перед глазами закружили чёрные точки. Прошло какое-то время, прежде чем мироощущение пришло в норму, но в уже проснувшемся мозгу давно пульсировала мысль…       Это были шаги. Вполне себе реальные человеческие шаги в его каюте.       Возможен только один вариант, но, как выяснилось спустя три минуты, «вариант» беззаботно спал в соседней каюте, закутанный в пушистое облако из одеяла.       Как только дверь аккуратно закрылась, Мэттью приоткрыл один глаз и, удостоверившись, что Доминик, по всей видимости, вернулся в свою каюту, перевёл дух. Отбросив одеяло, под которым он был «в полной боевой готовности», а именно в белых брюках и футболке, Мэтт нырнул ногами в кеды. Прижав к губам сцепленные в замок ладони, он нахмурился, решив, что пора завязывать с утренними визитами в постель лучшего друга.

***

      Каждый новый заход в порт – новая история, в которой чувствуешь себя главным героем.       Каждый новый заход в порт – маленький фейерверк, поражающий красочностью калейдоскопа событий.       Венеция – город вечно прекрасный и молодой. Город, где вместо дорог и улиц – каналы, а вода подбирается вплотную к дверям маленьких, словно нарисованных, домиков. Город, где вместо транспорта – изящные фигуры гондол, и когда плывёшь в них, вмиг охватывает чувство, что попал в другую реальность: настолько всё вокруг необычно и ново. Когда узкие каналы сменяются безграничным простором Большого канала, восхищённому взору открываются величественные и прекрасные дворцы, красота ажурной резьбы которых отражается в воде неописуемого бирюзового цвета.       Площадь Сан-Марко поглотила Мэттью и Доминика, закружила в ритме неумолкающей музыки уличных музыкантов, раскрасила впечатления в яркие и сочные цвета венецианских масок, утопила в море смеха, затаившегося в уголках губ уличных мимов.       Недвусмысленная улыбка одной пожилой, но изящно одетой дамы могла бы смутить двух друзей, но те были слишком увлечены кормлением голубей с рук, отчего не обратили ни малейшего внимания на то, как ничтожно расстояние между ними и с какой неподдельной симпатией они смотрели друг на друга. Особенно когда одна из птиц опустилась на узкую ладонь пианиста и, получив свою порцию хлебных крошек, вспорхнула, хлопнув крыльями, Мэттью засмеялся совсем как ребёнок и, склонившись к Доминику, произнёс:       – Правда, они потрясающие?       Тот заглянул в восторженные голубые глаза и мягко кивнул, а в следующий миг едва успевал перебирать ногами, когда неугомонный Мэттью тянул его в сторону уличных кафе, раскинувшихся под спасительной тенью плетёных навесов.       Изучая меню, Доминик украдкой поглядывал на притихшего друга, который высыпал на стол кучку самых разнообразных безделушек, какие только смог унести с собой с моста Риальто, расположенного в самом сердце Венеции, изобилующего маленькими магазинчиками сувениров, ювелирных изделий и прочего, до чего так падки кошельки туристов.       Позже, когда они поднимались по трапу к величественному лайнеру, Мэттью замер на предпоследней ступени, обернулся на романтичный город, улыбнулся немного тоскливо и подбросил в воздух монетку, которая, блеснув в ярких лучах солнца, скрылась далеко внизу в водах Адриатического моря.       «Мы обязательно сюда вернёмся», – и тонкая рука перекинулась через плечи Доминика.

***

      Переведя дух в каютах, они поднялись на ужин. В зале ресторана всё свёркало от роскоши: начищенные приборы, мягкий шёлк бордовых скатертей, свечи и итальянское вино в бокалах; благородный блеск украшений на тонких пальцах и изящных шеях девушек и дам постарше, белоснежные воротники и манжеты, идеально отглаженные стрелки на костюмах статных мужчин. С соседних столов долетали отголоски разговоров об искусстве или же негромкие, но от этого не менее восторженные обсуждения портов, в которых успел побывать ваш лайнер. Как всегда вышколенные официанты способны рассказать всё о совершенно любом напитке или блюде в меню.       В глубине зала прозвучали первые аккорды гитарного блюза, когда друзья вошли в зал. Мэттью в жемчужно-сером костюме, так чудесно подчёркивающем цвет его глаз, идеально выбритый и причёсанный, его гордо расправленные плечи и изящные пальцы, сжимающие ножку не менее изящного бокала, на дне которого перекатывается изысканное вино тридцатилетней выдержки. Доминик, лениво отщипывающий ягоды винограда на серебряном блюде, в угольно-чёрном костюме, такой же молчаливый и немного меланхоличный, как и его друг. Они оба не похожи на тех беззаботных и людей, какими были этим днём в уже далёкой Венеции. И уж точно не были похожи на самих себя спустя всего пару часов.       Потому что сон услужливо уступил место вечерним развлечениям, а что это могло бы быть – решать им и только им. Позапрошлым вечером друзья были порознь, и пока Мэттью растворялся в нежных звуках фортепиано, Доминик наслаждался пикантным эротическим шоу. Сегодня же они «играли в одной команде» и прочим мероприятиям предпочли жаркие ритмы дискотеки на верхней палубе.       Хотя «предпочли» – громко сказано. Больших усилий стоило Доминику уговорить Мэтта пойти с ним: тот категорически отказывался ввиду абсолютного неумения танцевать, хотя ничуть не сопротивлялся, когда они вернулись в его каюту и друг выбрал ему «вечерний наряд»: узкие чёрные джинсы футболка, тоже чёрная и с неброским принтом. После Ховард скрылся в своей каюте и вернулся через пять минут, также облачённый в джинсы и футболку, с той лишь разницей, что цветовая гамма была прямо противоположная. К тому времени Беллами успел решить, что ему вовсе не обязательно танцевать и что он может отлично провести время возле бара, где Доминик его, конечно же, совсем одного не оставит.       Буквально через двадцать минут Мэтт не пожалел, что всё-таки согласился на подобную авантюру. Музыка была заводная, но не действующая на нервы, коктейли в баре и девушки – сногсшибательные в полном смысле этого слова, а тёмный купол неба, усеянный мириадами звёзд и раскинувшийся над головой, не поддавался никакому словесному описанию. Пока Доминик угощал миниатюрную брюнетку коктейлем ярко-апельсинового цвета, который был украшен фруктами и бумажными зонтиками не менее интенсивно, чем девушка – стразами, Мэттью отошёл на край танцпола, где музыка была не так слышна, и погрузил свой взор в бесконечный бархат неба. Алкоголь приятно расслаблял тело и слегка покачивал, или может всему виной морская качка – он не знал, в чём именно дело, да это было и неважно, так как он никогда ранее не видел более красивого неба, чем сейчас. Взгляд не мог задержаться на какой-либо конкретной звезде, он перескакивал с одной на другую, цеплялся за созвездия, а затем устремлялся в плавание по мерцающему руслу Млечного Пути, тонул в нём, как сам Мэттью тонул в сладостном чувстве удовольствия, от которого становилось тепло в груди.       Пока чьё-то деликатное прикосновение к плечу не вытянуло из приятной неги. Он обернулся, ожидая увидеть Доминика, но вместо этого его взгляд встретился с внимательным взглядом пары зелёных глаз в обрамлении пушистых, густо накрашенных ресниц. Лёгкое недоумение успело отразиться на лице музыканта, но девушка вовремя извинилась и, аккуратно поинтересовавшись, не скучно ли Мэттью, предложила ему потанцевать. Тот, возможно, даже слишком резко отказался, но осознав, что повёл себя не очень воспитанно, предложил взамен танцу выпить что-нибудь в баре, на что девушка с улыбкой согласилась.       Беллами даже не удивился, как она привела его к Доминику, мило общавшемуся с той самой брюнеткой. Девушки оказались сёстрами, и пока они весело щебетали об их прогулке по Венеции, Мэттью украдкой ущипнул за бок своего друга и спросил, не по его ли, случайно, наводке зеленоглазая отвлекла Мэтта от созерцания ночных небесных светил?       Ответом стало дружеское объятие, аромат дорогого одеколона с лёгкой ноткой запаха алкоголя и вкрадчивое:       – Не страшно дурачиться и делать весёлые глупости, когда уже завтра мы проснёмся в другом городе и даже, может быть, другой стране.       Брови Мэттью против воли поползли вверх, а руки, уже немного не слушающиеся хозяина, расцепили ладони Доминика за спиной. На глаза попался чей-то бокал лазурно-голубого коктейля. Захотелось себе точно такой же.       Ещё одна порция коктейля безумного цвета. Ещё одна порция алкоголя для скорейшего выведения мозга из строя, в котором слишком настойчиво билась последняя фраза Доминика. Её словно поставили на повтор, она звучала и звучала в голове озадаченного Мэттью. Ноги ослабли то ли от усталости, то ли от градуса напитков, взгляд, как намагниченный, ползал по глянцевому полу вслед за разноцветными огнями светомузыки, в левой ладони появлялись новые и новые коктейли, а правая рука была небрежно перекинута через плечи Доминика, чей остекленевший взгляд замер на лице одной из девушек, пока она увлечённо рассказывала что-то о медицинской практике в Испании и о том, какие вкусные устрицы в Греции.       Неожиданно Мэттью включился в разговор, стоило зеленоглазой красотке обмолвиться о том, что она в своё время окончила музыкальную школу. Он то и дело взмахивал левой рукой, едва не проливая свой коктейль, и в вихре завязавшегося диалога не замечал, как пальцы другой руки, будто живя самостоятельной жизнью, скользили вверх-вниз по шее друга, замирая то у линии роста волос, то у ворота футболки. Тяжело было не реагировать на подобную, хоть и неосознанную, ласку, поэтому Доминик очень быстро увёл другую девушку на танцпол. Когда спустя двадцать минут она извинилась и с обещанием вернуться удалилась в сторону кают, музыкант отыскал Мэтта на краю палубы. Он стоял, облокотившись о высокое ограждение, которое отделяло его от простирающегося на сотни миль вокруг и шуршащего далеко внизу моря, и глубоко вдыхал ночной воздух, ощущая, как блаженно раскрываются лёгкие. Мэттью едва различимо улыбнулся, когда знакомое дыхание защекотало кожу на виске. Бесчисленные крупицы времени растворились в пене вздыхающего моря, прежде чем Доминик решился произнести:       – Я всё думаю, что нам с этим делать, – и в ответ на вопросительный взгляд по очереди дотронулся до своих губ и до губ Мэтта.       Сложно было понять, что означал блестящий в свете звёзд взгляд его друга.       – Ты же сам сказал, что не страшно дурачиться. – Узкие плечи вздрогнули то ли от прохладного ветра, то ли ещё от чего-то.       Доминик кивнул и медленно опустил веки. Одновременно тонкие музыкальные пальцы устроились чуть пониже талии.       Они могли бы забыть всё и вернуться к бару. Они могли бы остаться здесь наедине с мудрыми звёздами. Они могли бы уйти и закрыться в одной из кают, неважно, чьей именно, и делать всё, что только сможет родиться на грани безумного воображения.       Они выбрали третий вариант с той лишь разницей, что ушли в разные каюты, хоть каждый и занимался тем, чем пожелал, но двери не замыкали. Один из них, лёжа на краю кровати, никак не мог отделаться от мысли, что вряд ли они дурачились, а когда реальность уступала место сну, ему в который раз являлись чьи-то тёплые губы и тонкие запястья. Другой созерцал так манящее его небо в круглый проём иллюминатора и думал о том, насколько тонка и переменчива бывает грань допустимого между двумя друзьями.

***

      Он не помнил, оставлял ли окно иллюминатора открытым на ночь. Желание проверить было сильным, но сновидение слишком сладким, чтобы оборвать его.       Перекатившись на бок, Доминик лишь натянул покрывало повыше, до самого носа, и вновь перед его внутренним взором предстали изящные руки со слегка тронутой загаром кожей, под которой просматривались голубоватые вены, тонкие и плавные, как линии утончённых пальцев, что тянулись к нему.       Назойливый сквозняк растворял образ прекрасных рук, как мираж, но снова, как в прошлые разы, что-то мягкое и тёплое заслонило его собой, и мираж заиграл ещё более насыщенными красками. Он мог бы показаться явью – так реально было ощущение прикосновений подушечек пальцев, слегка грубоватых, будто от регулярного контакта с гитарными струнами – но это был сон, желанный сон, который не хотелось отпускать.       И он не отпускал. Он притянул эти руки к себе, и тогда в поле зрения оказался Мэттью, такой живой, совсем как настоящий, улыбающийся одними уголками губ.       Доминик тяжело выдохнул и обнял стройное тело, гладил его, а Мэтт смеялся своим странным смехом, повторяя что-то не менее странное про какие-то весёлые глупости и далёкие страны, пока, наконец, не замолчал и не обнял в ответ так крепко, что разрушил сон, разрушил самого себя в нём.       Распахнув глаза в разочаровании, Доминик хотел разругать эту проклятую ночь в пух и прах, но слова застыли в немом очаровании на кончике языка, ибо сон продолжался, потому что совсем рядом лежал Мэттью, перешедший из одного сна в иной, но, стоило заметить, этот сон был в стократ лучше, чем предыдущий. Крайняя степень растерянности отразилась в бегающем взгляде голубых глаз, тускло блестящих в полумраке, а руки были прижаты к груди – создавалось впечатление, что он отдёрнул их от чего-то обжигающего. Возможно, этот Мэттью не настолько смелый, как его предшественник, и поэтому избрал весьма сомнительную тактику «иллюзиониста»: всем своим видом он демонстрировал, что желает, как минимум, слиться с цветом покрывала, а то и вовсе раствориться в воздухе.       Доминик не был согласен ни на первое, ни на второе. Скользнув по гладкому покрывалу, он обнял своего прекрасного фантома и поцеловал в приоткрытые губы, вкус которых был так схож со вкусом губ настоящего Мэтта, который Доминик не успел как следует распробовать, потому как ответа не последовало. Псевдо-Мэттью сжался, даже немного отстранился и в изумлении уставился на друга.       Затяжные мгновения обоюдного непонимания повисли в тишине, лишь далёкие отзвуки недремлющего моря прокрадывались в каюту.       Нахмурившись, Доминик провёл кончиками пальцев по линии челюсти Мэттью и произнёс с едва различимой горечью в голосе:       – И что мешает тебе ответить мне? Ведь ты растаешь через пару минут.       Если до этого момента Беллами крайне недоумевал, то сейчас в его разум забрались подозрения на счёт адекватности друга.       – При всём желании, я не смогу растаять.       Осознание бесценным букетом расцвело во взгляде Доминика. Его словно огрели резким ударом хлыста.       Значит, это уже не сон.       – В таком случае, что ты делаешь в моей постели? – сонно и слегка недовольно пробурчал он и, отпустив Мэтта, перевернулся на спину.       Мэттью чувствовал себя несколько неловко, лёжа в одежде поверх покрывала, более того – его друг был под этим самым покрывалом на расстоянии вытянутой руки.       Друг, который так приятно целовал его полминуты назад, а он, идиот, не догадался подыграть.       – Не спится, – наконец, выдал Беллами.       В ответ раздался лишь тяжёлый вздох, затем звук шагов по холодному полу, звон стекла – и перед лицом Мэттью появился стакан джина.       – В качестве снотворного.       Слегка прогнувшийся матрац рядом, шорох покрывала, секундная заминка и тихое:       – Если хочешь, можешь остаться.       Произнеся это, Доминик прикрыл глаза и слушал, как Мэттью разом осушил стакан, как поставил его на прикроватный столик, как зашуршал джинсами, а затем осторожно забрался под покрывало, которое натянулось в попытке одновременно достать до двух мужчин, замерших на противоположных краях кровати.       Доминик не помнил, как заснул, и что ему снилось, зато во снах Мэттью были мягкие светлые волосы, щекочущие его нос, и тёплое размеренное дыхание в районе ключиц.

***

      Где-то далеко звонил телефон. Наверное, он заказал услугу «звонок-будильник», ведь сегодня по плану был заход в порт…Ниццы? Да, кажется, Ниццы, если Мэттью не ошибался. Выгнувшись в спине, он с тихим стоном потянулся и, не открывая глаз, на ощупь нашарил трубку.       – Мистер Ховард, через два часа наш лайнер зайдёт в порт Ниццы…       – Спасибо, – пробурчал Беллами в трубку, не дослушав до конца, и так же, с закрытыми глазами, положил её обратно.       Он не отреагировал на вежливое «мистер Ховард», как не заметил шевеление в постели сразу после звонка телефона. Только когда Мэттью вновь откинулся на подушку, и чья-то рука медленно обвила его талию – только тогда в сознании появилась сонная мысль, что он не один. Впрочем, и это не удостоилось должного внимания, поскольку рука, осмелев (или предугадав желания Беллами), стала спускаться ниже, пока не нырнула под резинку трусов, а чудесные пальцы не сжали требовавший утреннего внимания член. Такое волшебство с утра Мэттью оценил, выразив своё мнение одобрительным мычанием, и, спрятав лицо в сгибе локтя, отдался во власть умелой руки, точно знающей, что и как именно он хочет и любит. Повезло же ему с подружкой на ночь, ничего не скажешь.       Второй рукой он заскользил по подушке вбок, наткнувшись на чужое обнажённое плечо, а через пару мгновений пальцы утонули в мягких, но не очень длинных волосах. Зажмурившись от особенного удовольствия, когда большим пальцем его искусительница провела по влажной головке, Мэттью со стоном представил, каково это было бы – почувствовать там её наверняка не менее искусные губы. Шумно выдохнув, он перевернулся на бок, лицом к своей, как он думал, любовнице, понимая, что подобным внезапным манёвром внёс коррективы в её действия, потому что рука исчезла; однако это не остановило Беллами, который, по-прежнему не открывая глаз, потянулся к тёплому телу, предвкушая, как коснётся покатых бёдер и прижмётся членом к уже наверняка влажным трусикам, ведь это лучше, чем то, что могут сделать девичьи губы…       Пока вдруг реальность не оправдала ожиданий, и вместо мягкости женского тела он почувствовал выпирающие бедренные косточки, упругие, но вовсе не женские ягодицы, и, что самое главное, такой же, как у него, возбуждённый член, что упирался ему в живот.       Довершило картину ощущение утренней щетины, мазнувшей по щеке, и оглушительный аромат одеколона Доминика, который Мэттью каким-то чудом уловил только сейчас. Им пахла наволочка на подушке, даже, казалось, сам Беллами, обнаруживший себя в объятиях лучшего друга, который выглядел так, словно сам всего мгновение назад пришёл в себя.       – О, Господи… – прохрипел Доминик спустя неопределённое количество секунд, и Мэттью успел заметить панику, распустившуюся во взгляде барабанщика, когда тот попытался отодвинуться.       – Нет, не надо, – он поторопился остановить его, почти мгновенно сокращая то расстояние, что Ховард успел увеличить между ними. – Пожалуйста.       Была ли эта просьба не уходить, или посыл к продолжению, ведь то, что Беллами потянул руку Доминика вниз, говорило в пользу второго варианта, – другими словами, он сдался, поверженный силой направленного на него безумного взгляда или странной смесью чувств, поднявшихся в груди. Он вновь, но уже осознанно, провёл крепко сжатыми пальцами по члену Мэттью, и понял, что оно этого стоило, когда тот, запрокинув голову, высоко застонал и, явно не отдавая себе отчёта, закинул ногу на бедро Доминика, открываясь, придвигаясь ещё ближе, обхватывая руками шею, а после впился в губы поцелуем, едва почувствовал, как Ховард, высвободив из белья свой член, потёрся им между ягодиц Беллами. Они целовались страстно и самозабвенно, плохо понимая, почему воздух в лёгких так быстро кончался, и почему движений ладони Доминика вдруг стало мало, но всё как будто стало на свои места, когда Мэттью почувствовал влажные пальцы у колечка мышц между ягодиц. Прошептав что-то неразборчивое, он с дрожью ощутил, как один палец протолкнулся внутрь него, и, прокусив губу до крови, с приглушённым стоном кончил, почти сразу почувствовав, как уже не его сперма испачкала ему футболку.       – О, Господи, – повторил Доминик, но уже другой интонацией, и Беллами, смутно осознавая, что обе руки друга исчезли, плавно перевернулся на спину и открыл глаза.       – Думаю, Ницца может подождать, – задумчиво произнёс он, глядя в подсвеченный яркими лучами солнца потолок, прикидывая, какими могут быть ощущения, если Доминик добавит ещё один палец или если вовсе заменит их на…       – Лайнер будет в порту до самого вечера, – далеко не сразу откликнулся Ховард, оторвав Мэттью от увлекательных мыслей, – так что да, думаю, подождёт.       Они почти одновременно повернули лица друг к другу, взглянув немного по-новому, и Мэтт не выдержал первым: не обращая внимания на сбившееся покрывало, он уверенно перекинул ногу через Доминика, забравшись сверху, и поймал его губы в плен сладкого и медленного поцелуя, наслаждаясь каждым движением, каждым соприкосновением языков. Когда жар отлил от лица и предсказуемо устремился вниз, а ладони Ховарда забрались под футболку, оглаживая бока, Мэттью отстранился.       – Но вначале я хочу позавтракать. Убью первого попавшегося официанта, если на столе не окажется канапе с креветками. – И с этими словами бодро сполз с Доминика, подхватив с пола джинсы, а тот, привстав на локтях, усмехнулся.       Теперь, он был уверен, все его утренние сны будут только явью.