Просто ещё одна история

      Мне всегда хотелось жить возле моря. Тёплого южного моря, ласкового и безмятежного. Есть фрукты, пить вино... Не знаю, возможно, такая жизнь скоро бы мне наскучила. Интересно, может ли наскучить сбывшаяся мечта? Когда-нибудь я обязательно это проверю. А пока...       А пока я стою на скале над узким извилистым фьордом, вдыхая солоноватый влажный воздух. Максу нравится Норвегия - сдержанность климата в сочетании с буйной красотой природы. Похоже, здешняя атмосфера действительно действует на него исцеляюще.       Тогда, год назад, когда мы, обнявшись, стояли на коленях перед его отцом, целящимся в нас из пистолета, я был уверен, что жизнь моя на этом и закончится. В глазах Виктора Лесового не было ничего, что могло дать хотя бы крохотную надежду на спасение. Только холодная безотчётная ненависть. И страх, страх перед тем, чего он боялся больше всего на свете. И не только в своём сыне. Макс озвучил то, в чём успешный бизнесмен и прирождённый хищник никогда бы не сознался даже себе - его необъяснимая ненависть была лишь обратной стороной тщательно подавляемого желания. Озвучив это, Макс подписал нам обоим смертный приговор. Не знаю, как Лесовой уладил бы дело с двумя трупами, хотя скорее всего, меня бы объявили виновным в смерти Макса. Ну а я... Кого интересует наркоман-насильник? Убит при задержании - очень ёмкая формулировка.       Но наши ангелы снова вытащили нас. Правда, совершенно неожиданным и почти невероятным способом. Хотя, почему невероятным? Такой исход был вполне предсказуем.       Когда Виктор Лесовой готов был уже нажать на спусковой крючок, чтобы отправить нас на тот свет, его буквально на секунду опередила мать Макса. Несчастная женщина, доведённая до отчаяния двухмесячными переживаниями и чувством вины, решила, что в следующий раз она любой ценой должна будет защитить своего сына. Где и как она раздобыла оружие - никто так и не узнал. Но дамский браунинг, хранящийся в её дурацкой сумочке, спас нам с Максом жизнь. И отнял её у Виктора.       Каким образом она убедила мужа взять её с собой в этот раз, тоже не совсем ясно. Скорее, тут сыграло роль отношение ко мне самого Виктора: он не был уверен, что я настолько значим для Макса, чтобы тот согласился подчиниться только ради моего спасения. Страдающая неизлечимой болезнью мать, жизнь которой самые продвинутые в области медицины светила измеряли в нескольких месяцах, казалась ему более надёжным орудием манипуляции.       Прижимая к себе Макса, я не молюсь. Его губы - холодные, солёные от крови - это всё, что я осознаю в тот момент. И когда после громкого хлопка не чувствую ни удара, ни боли - почти не удивляюсь. Удивление приходит позже, когда Макс выскальзывает из моих рук, бросаясь к отцу. Когда Виктор вдруг оседает на землю, стекленея глазами. Когда растерявшиеся бодигарды, не зная, что им предпринять в этой ситуации, только через несколько минут начинают запихивать своего раненного бесчувственного хозяина в салон джипа, справедливо рассудив, что так будет быстрее, чем вызывать скорую.       - А с этими что? - кивает на нас один из охранников. Старший пожимает плечами:       - Грузи в тачку, потом разберёмся.       Нас с Максом сажают во второй джип, один из охранников усаживается рядом с водителем.       - Рыпнетесь - пристрелю! - обещает он, помахав перед нами оружием. Вера Владимировна, неожиданно спокойная, садится в машину к мужу.       Из раны на ноге сочится кровь. К счастью, никаких крупных сосудов проскочившая навылет пуля, похоже, не задела. Макс молчит, почти не мигая смотрит в одну точку. Мне хочется ему что-то сказать, как-то поддержать, но любые слова прозвучали бы глупо и неуклюже.       Реанимобиль коммерческой скорой помощи встречает нас на полпути к городу. Джипы останавливаются, Лесового бережно переносят в жёлтый ситроен. Макс пытается открыть дверь, но охранник поворачивается к нам и снова грозит пистолетом:       - Сидеть! С вами неясно ещё.       Вера Владимировна стоит, прислонившись к крылу машины и обеспокоенно поглядывает в нашу сторону. Из "скорой" выглядывает доктор в новой синей форме, разводит руками.       - Чёрт! - шипит наш охранник и высовывается из окна. - Не довезли?       - Не успели! - старший из бодигардов присаживается на капот.       - И что теперь? - совсем скисает "наш".       - Будем ждать Николая Васильевича. Я ему позвонил, он тоже уже едет.       - У нас там ещё раненый, - вдруг подаёт голос Вера Владимировна, обращаясь к врачу скорой. - Посмотрите, пожалуйста!       Врач смотрит на старшего из охранников, тот кивает. Наш водитель открывает перед доктором дверь.       Макс, пользуясь возможностью, выбирается из машины. Его больше никто не останавливает. Я не выдерживаю:       - Макс!       Он оборачивается, натыкается на меня взглядом, его глаза приобретают осмысленное выражение:       - Ничего, Матвей... Мы живы, - тихо произносит он, а потом идёт к ситроену. Заглядывает внутрь. Виктор лежит на носилках, глаза его закрыты, левая рука свешивается на пол. Макс смотрит, хмурится, потом осторожно берёт отцовскую руку и кладёт её Виктору на грудь. Направляется к матери, обнимает её, крепко прижимает к себе. Охранники ему не мешают.       - Я не хотела, - шепчет женщина, - не хотела... Но иначе нельзя было, правда? - она заглядывает сыну в лицо. Он гладит её по растрепавшимся волосам.       - Да, иначе было нельзя...       Я почти не чувствую, как доктор обрабатывает мою ногу. И в голове, и в сердце - полный сумбур. Возле нас останавливается "BMW", оттуда выбирается человек в штатском, в котором я почему-то безоговорочно угадываю обещанного Николая Васильевича. Он сразу же спешит к реанимобилю, осматривает труп, подзывает старшего бодигарда. Они о чём-то шепчутся - известно, о чём! - потом полицейский подходит к Вере Владимировне.       - Вера Владимировна, вы хоть понимаете, что наделали?       - Да! - женщина кивает, прижимаясь к Максу. - Я защитила своего сына.       Николай Васильевич проводит рукой по лицу - вся эта история заметно его напрягает. Ну, ещё бы! Такое разгрести - это не никому неизвестного механика в тюрьму посадить.       - Максим Викторович, вы можете подтвердить слова матери?..       Наверное, крови я всё-таки потерял достаточно, потому что дальше всё размазывается, расплывается, и я проваливаюсь куда-то в глухую ватную пустоту.       Прихожу в себя в больнице. Палата - явная вип, со всеми удобствами. Никаких перекошенных тумбочек и панцирных кроватей. Нога почти не болит, только в голове шумит и слабость во всём теле.       В дверях появляется Тамара. Лицо озабоченное, в руках - пакет сока.       - Ты откуда?       - Конкретно сейчас - от врача, - улыбается она. - Ох и поволновались же мы, Матвеюшка!       - Рана же пустяковая... - не понимаю я, о чём было волноваться.       - Рана, может, и пустяковая, но когда Степан позвонил и рассказал, что у вас случилось, я думала - с ума сойду! Кстати, родителям твоим мы ничего не говорили. Ну, про стрельбу и прочее. Сказали, что Лесовой вас нашёл, но вам удалось договорится. Сам потом объяснять всё будешь в подробностях.       - Спасибо, Тамар! - я ей действительно очень благодарен, - А где Макс? И Вера Владимировна? Что с ними?       - Не переживай, - Тамара снова улыбается. - Макс тут рядом, а его мама - в полиции, показания даёт.       - А Степан - он как узнал?       - Следил. Держался из осторожности подальше, поэтому твою выходку с мотоциклом толком не оценил. Зато видел, как вы все садитесь в машины, и поехал следом. А когда тебя скорая забрала - прямо до больницы. Отсюда и позвонил. Я, кстати, врачу сказала, что твоя сестра, а то он со мной даже разговаривать не хотел.       - Тамара, я хочу видеть Максима, - откидываю одеяло, намереваясь встать с кровати.       - Я не знаю, можно ли тебе вставать? - сомневается Тома. - Максиму врачи не разрешают, пока не сделают все анализы. Я заходила к нему, действительно, всё неплохо. Ну, настолько, насколько возможно в данной ситуации.       Не слушаю, шарю у кровати в поисках какой-нибудь обуви.       - Ясно! - вздыхает Тамара и подкатывает к кровати стоявшее в углу кресло-каталку.       - И сам могу! - протестую я, но Тома неумолима:       - Или так, или доктора сейчас позову.       Она везёт меня в соседнюю палату, я вижу полулежащего под капельницей Макса, порываюсь встать с кресла. Тамара хватает меня за плечо:       - Сидеть! - она подвозит кресло к самой кровати, фиксирует колёса. - Ладно, общайтесь. Я в коридоре подожду.       - Ты как? - хочу дотронуться до Макса, взять его за руку, но не уверен, что после всего он правильно на это среагирует.       Он пожимает плечами.       - Нормально. Вполне.       Я всё-таки решаюсь и касаюсь кончиками пальцев его запястья, легонько поглаживаю. Он хватается за мою руку, сжимает крепко.       - Там на дороге - я думал, это конец!.. - говорит он негромко, глядя на меня так, словно мы не виделись как минимум год.       - Что с Верой Владимировной? - меня это действительно беспокоит. Мы обязаны ей жизнью.       - С ней адвокаты работают. Говорят, что можно сослаться на состояние аффекта. Тем более, что это правда. Будет проблема с незаконным ношением оружия, но полиции этот скандал тоже не нужен, замять всё постараются.       - Макс... - не знаю, какие слова были бы уместны. - Мне жаль, что всё так... И с отцом твоим, и с мамой.       - Да, - он отводит взгляд, - мне тоже жаль.       Макс молчит, вцепившись в мою руку мёртвой хваткой. Это пока единственное, что я могу для него сделать.       - Матвей, а это нормально, что мне его жалко? - вдруг спрашивает он.       - Отца?       - Да. Я думал, что ненавижу его, что никогда не смогу простить того, что он со мной сделал, что пытался сделать с тобой... А теперь жалею. Он ведь был несчастным. И очень одиноким. И всю жизнь боялся. Ты понимаешь, как это - всю жизнь боятся самого себя? Как носить бомбу, которая в любой момент способна взорваться. Может быть, вся его жестокость, цинизм - из-за этого страха?       - Может, - легко соглашаюсь я.       - Но ведь это не делает его невиновным, так? Он всегда был жесток с теми, кто был рядом с ним. И с мамой тоже. Возможно, из-за этого она и заболела. Я ведь не должен ему прощать, да? - вижу, как он растерян, как ему больно думать об этом, принять. Мать, которая убивает ненавидящего тебя отца, чтобы спасти твою жизнь - это и более сильная психика с трудом переварит, а если учесть всё, что Максу пришлось перенести за последнее время, я вообще удивляюсь, как ему удаётся сохранить здравый смысл.       - Не знаю, Макс. Это не простой вопрос, каждый его для себя сам решает. Я одно понимаю: ненависть к другому человеку делает нас зависимыми от него. А я не люблю быть зависимым. Особенно таким образом. Мама мне всегда говорила: простить - это лучший способ расстаться со своими врагами. А ненависть - она калечит. И твой отец - лучший тому пример.       В палату заглядывает Тамара.       - Ребята, там адвокат звонил, - и когда она успела в курс всего войти? - Макс, твою маму отпустили домой под подписку о невыезде. Они сейчас сюда заедут, она очень хочет тебя увидеть.       Макс пытается встать, но я вылезаю из кресла, присаживаюсь рядом с ним, не пускаю, прижимаю к себе. Он утыкается в моё плечо, замирает. Я чувствую, как ткань больничной рубашки пропитывает горячая влага.       - Что теперь будет, Матвей? Что теперь будет? - спрашивает он сквозь беззвучные слёзы. Тамара, неловко потоптавшись, закрывает дверь, оставляя нас одних. Я глажу Макса по голове, по спине, плечам...       - Всё будет хорошо, родной мой, всё будет хорошо...       Пережитый стресс тяжело сказался на Вере Владимировне. Состояние её резко ухудшилось. Казалось, она сама для себя решила, что всё возможное в этой жизни уже сделала, и жить ей дальше незачем. Дело против неё возбудили, но этим всё и закончилось. Вместо обещанных шести месяцев, она прожила всего полтора. Всё это время Макс был с ней, не вылезая из больницы ни днём, ни ночью. Иногда мне удавалось вытащить его домой - не в шикарный особняк, хозяином которого он стал после смерти отца, а в свою квартиру. Какая-то еда, несколько часов тревожного сна - и он снова ехал к матери. Он оставался с ней до самого конца, до последнего её вздоха. По крайней мере, они успели проститься и почувствовать любовь друг друга.       Заявление, написанное на меня Лесовым, таинственным образом растворилось среди бесконечной криминальной текучки. С Максом, ставшим владельцем не только семейной недвижимости и банковских счетов, но и всего солидного отцовского бизнеса, причастные к этому чины ссорится не хотели.       Впрочем, делами отца Макс заниматься, естественно, не стал. После похорон матери он, обсудив все щекотливые моменты с адвокатами, продал свою долю в компании отцовским партнёрам, которые с превеликой радостью бросились делить между собой неожиданно свалившийся на них пирог, стараясь откусить от него настолько много, насколько им позволяли их финансовые возможности. Вся недвижимость и имущество тоже были проданы, за исключением пары любимых маминых картин. Львиную долю полученных средств Макс направил на создание трастового фонда, нацеленного на поддержание исследований в области вирусологии и поиск новых методов лечения различных разновидностей рака. Когда я полушутя предложил ему сделать доверительным управляющим Тамару, он охотно согласился, понимая, что под её контролем все средства будут использоваться действительно максимально эффективно.       Той суммы, которую Макс по настойчивой рекомендации адвоката всё-таки согласился оставить себе, вполне хватило бы для беззаботной обеспеченной жизни. Но мы продолжали обитать в моей небольшой квартирке, и меня это вполне устраивало, потому что жить за чужой счёт - даже Макса - это совершенно не моё. Я всё так же продолжал работать в своей мастерской, и жизнь стала почти прежней. Почти.       После всего случившегося, потеряв обоих родителей, Макс замкнулся ещё больше. Восстанавливаться в аспирантуре, откуда его отчислили за пропуски, он не спешил, посещать психотерапевта наотрез отказался. Даже кипучая энергия неугомонной Лики не могла избавить его от меланхоличной задумчивости, окутывающей моего друга, как липкая плотная паутина. С того момента, как он беззвучно плакал на моём плече в больнице, мы почти не прикасались друг к другу. Об объятиях и поцелуях речи не шло - Макс избегал даже обычного рукопожатия. Понимая, что добром это всё не завершится, в один прекрасный день я решился действовать.       Придя домой после работы и застав Макса лежащим на диване, который стал чуть ли не постоянным местом его обитания, я подхожу, сажусь рядом на корточки и без всяких предупреждений и предисловий целую в губы. Макс смотрит на меня обалдело:       - Ты что вообще делаешь?!       - Ну, раз ты вознамерился примерить на себя амплуа спящей красавицы, я решил попробовать - а чем чёрт не шутит? Проверенный многовековой народной традицией способ.       - Матвей, ты что - пьяный? - Макс садится, рассматривает меня внимательно.       - Нет, но если ничего не изменится - начну потихонечку спиваться. У меня и генетическая предрасположенность для этого имеется: дед по материнской линии горьким пьяницей был.       - Да что с тобой? Что ты несёшь? - честное слово, это самая эмоциональная его реакция за пару последних месяцев.       - Макс, а давай сменим обстановку? Уедем куда-нибудь? Побудем вдвоём в совершенно новом месте, где нас никто не знает. Мне хочется встряхнуться, выбраться из этой трясины. Прошлое не отпускает меня, давит, ночами кошмары снятся...       Макс смотрит на меня подозрительно:       - Правда? А почему ты раньше не говорил?       - Не хотел лезть со своими проблемами. Думал, что по сравнению с твоими - это ерунда просто. А теперь понимаю, что нет. Я же привык, что все видят во мне толстокожего бегемота - сильного, надёжного. Стыдно было признаться, что у меня тоже слабости есть.       Я очень стараюсь, чтобы выражение моего лица соответствовало произносимым словам. Знаю, обманывать плохо, но если речь идёт о спасении жизни любимого человека - можно пойти на небольшую хитрость.       Макс совсем не глуп, он смотрит на меня всё более испытывающе, и страх разоблачения накрывает меня с головой - опасаюсь, как бы невинная ложь не стала тем камнем, о который наши отношения могут окончательно разбиться. Видимо, именно этот страх, проступив на моей отчаявшейся физиономии, и заставил Макса поверить в искренность моих слов.       - Хорошо, - соглашается он. - И куда ты хочешь поехать?       - Куда захочешь ты! - отвечаю поспешно и снова пугаюсь, как бы эта поспешность не разбудила вновь его подозрений. Но Макс только задумывается на пару секунд и выдаёт:       - Тогда в Норвегию!       - Куда? - честно говоря, надеялся на что-то более... средиземноморское.       - В Норвегию! - Макс улыбается впервые за долгое время. - Тебе там понравится.       Мне там не понравилось. Во всяком случае, сначала. Нет, природа там офигенная и океан просто эпический, но слишком уж сурово. Мне казалось, что для максовой реабилитации нужно было найти что-то помягче и поласковей. Местные же красоты были слишком холодными и неприступными.       Макс, похоже, так не считает. Скалистые берега, заснеженные вершины, ущелья, водопады, горные реки... Мы целыми днями лазаем по окрестностям. Мой друг проявляет изобретательность в выборе маршрутов. Просто удивляюсь, откуда у него на это силы берутся? Я возвращаюсь в небольшой посёлок, притулившийся просто над океаном, совершенно вымотавшийся. Порой, чашки горячего какао хватает, чтобы меня разморило, как после бутылки водки. И ещё я отчаянно мёрзну. Но Макс, кажется, начинает приходить в себя.       Может, именно здесь он в полной мере смог прочувствовать то, чего ему всегда не хватало - свободу? Я смотрю, как он стоит у самого края обрывистого берега, и у меня покалывает в пятках от страха за него. Но я героически молчу, стараясь не отвлекать его от важного процесса. Он наслаждается моментом. Выдыхает боль, отчаяние, обиду - и вдыхает спокойствие и умиротворение. Возможно, окружающий мир задаёт моей фантазии подобное направление, и мне всё это просто кажется?       Но поздним вечером я слышу под своей дверью тихий шум, а потом осторожный стук. Хочется соскочить с кровати и как можно скорей открыть, словно тот, кто там находится, может так и не решиться войти. Но дверь открывается раньше, чем я успеваю ответить.       Макс решительно входит в комнату и ныряет под одеяло, прижимаясь ко мне спиной. Я чувствую, как у меня внутри исчезает, растворяется огромная ледяная глыба. Дышать становится легче, и я выдыхаю ему в затылок:       - Я тебя люблю...       Он прижимается ко мне теснее. За окнами шумит океан.       Мы снимаем домик в окрестностях Бергена. И в этом холоде мой мальчик постепенно оттаивает.