Чудеса

Такой снежной зимы Блюбелл не видела ещё ни разу за всю свою жизнь. Хлопья снега падают с темного неба так тяжело и медленно, что наводят тоску. Холодный ветер завывает в каминной трубе, заставляя пламя в топке дрожать. В то время как оно, несчастное, силится не погаснуть, порой ярко вспыхивая и разлетаясь по комнате снопом искр под задорный треск поленьев. Пушистая ёлка, украшенная множеством игрушек, блестящей мишурой и сверкающей гирляндой, стоит точно посередине комнаты. Это Блюбелл постаралась, уговорив Бьякурана и Кикё привезти ей праздничное деревце. Сначала они отнекивались, ссылаясь на срочные дела – Закуро, которого постоянно оставляли сидеть с Дейзи и «Нонсенс-тян», однажды не выдержал и чуть было не отправил саму Хранительницу Дождя Маре за этой треклятой ёлкой в соседний лес. Только тогда Джессо соизволил исполнить этот поистине детский каприз своей подчиненной, за что потом был вознагражден неделей тишины и спокойствия. Девушка была так увлечена украшением несчастного дерева и всего дома в целом, что и думать забыла об остальных аспектах собственной жизни и даже с Закуро здоровалась вежливо и приветливо. Как в это Рождество Блюбелл осталась одна, она так и не поняла. Просто у всех вдруг нашлись неотложные дела, какие-то очень важные встречи. Бьякуран умчался самый первый, сказав, что у него совсем-совсем срочный совет в фирме. Кикё ушел чуть позже вместе с Дейзи, сославшись на покупку подарков, – просто так она бы их точно не отпустила – но так и не вернулся. Закуро сбежал тихо, даже неизвестно куда, а Шоичи уехал к Вонголе в гости, прихватив с собой Генкиши, Гамму и Юни ещё неделю назад. Устав бродить по дому в тщетных попытках найти хоть кого-то и в конец расстроившись, девушка забежала на кухню, громко топая босыми ногами по деревянному полу, забралась на стул и вытащила из шкафа чашку с печеньем, испеченным ею ещё за два дня до Рождества. Осторожно взяв ее в руки, она так же осторожно спустилась и ушла обратно в комнату к камину и ёлке. Покрепче закутавшись в форменную накидку, Хранительница Дождя медленно вытаскивала из чашки пряничных человечков и расставляла их по веткам ёлки. До сих пор – как и в свои двенадцать лет, когда ей уже почти двадцать – она не признает одежду в целом. Короткие черные шорты и просторная кофта, скрывающиеся под форменной накидкой Мельфиоре всего лишь необходимость, от которой она бы и рада избавиться, но нельзя подводить Бьякурана, который строго высказал ей однажды все, что он думает о её выходках. Праздничное настроение, с которым Блюбелл проснулась в это утро, рассеялось совсем. Из всего, что с ней произошло за эти годы, сейчас вспоминаются только её промахи, проказы и капризы — как она подводила Босса, как раздражала Закуро, как досаждала Кикё своим рвением помочь, как лезла к Дейзи со своими подколками. Осознание того, что почти все двадцать лет своей жизни она провела без какой-либо пользы, пришло как-то слишком не вовремя. Рождество – это праздник, который надо встречать в компании друзей и родных с верой в хорошее, светлое будущее, а не проводить сеансы самокопания в одиночестве. Хлопок двери в стоявшей тишине прогремел устрашающе громко. Блюбелл, вздрогнув от неожиданности и чуть не выпустив из рук чашку с печеньем, не глядя кидает её на кресло и бежит смотреть, кто же все-таки соизволил вернуться. Трижды она наступает на полы форменной накидки, прежде чем добирается до прихожей, где при неровном свете развешенных ею же свечей стоит Бьякуран, замерзший, в припорошенном снегом пальто, с инеем на ресницах. — Ждала? – насмешливо спрашивает он, стягивая с шеи белый шарф, такой же белый, как и сам Джессо. Только кончик носа его забавно краснеет, оттаивая в домашнем тепле. — Конечно, ждала, Бьякуран-сан, – Блюбелл прячет руки за спину, сцепляет их замком и, как маленькая девочка, слегка покачивается с носка на пятку, внимательно наблюдая за тем, как он снимает уличную одежду, отставляет в сторону тяжелые форменные ботинки и, будто фокусник, слегка наклонившись, вытягивает откуда-то из темноты за спиной большую сумку. Когда он резко выпрямляется, огоньки свеч нервно вздрагивают, грозясь потухнуть в любой момент. На миг становится совсем темно – Блюбелл успевает чертыхнуться, вспомнить, где лежат спички, развернуться и сделать пару торопливых шагов в сторону дверей – но блеклый свет возвращается, играет тенями на стенах и, как будто насмехаясь, мерцает даже ярче, чем прежде. – А у меня есть подарки, – как бы между делом говорит Бьякуран, подойдя к девушке и показательно помахав у нее перед носом сумкой, на что она реагирует весьма неоднозначно – закрывает себе ладошками глаза. — Бьякуран-сан, вот вы сейчас их берете и несете под ёлку, – почти приказным тоном бурчит она и уже совсем тихо добавляет, – столько лет прошло, но на каждое Рождество одно и то же, одно и то же. Неужели так сложно запомнить? — Не ворчи, Блюбелл, – смеется Джессо. Он-то прекрасно всё помнит, помнит ещё с самого первого раза, когда тринадцатилетняя девчушка потребовала у него ёлку, украшений и подарков, с коими впоследствии вышла промашка. Альбинос просто не успел спрятать их, как тут же прискакала Блюбелл, отчитала его за безалаберность и заставила расставлять цветастые подарочные коробочки под ёлкой уже под её чутким руководством. С тех пор это вошло в традицию – он каждый раз безбожно «забывает» спрятать подарки, а она каждый раз его отчитывает. — Скорее! – раздраженно подгоняет его Блюбелл, сдвинувшись в сторону и освободив проход. Бьякуран протискивается мимо неё вместе со своей драгоценной ношей и удаляется в гостиную. Когда его мягкие шаги становятся совсем неслышными, она отнимает ладошки от глаз и завороженно смотрит в чернеющую пустоту коридора, а где-то в груди у неё вновь просыпается ощущение праздника, ощущение этакой детской вседозволенности и тихая нежность к этому дурашливому Джессо, который иногда ведет себя ещё хуже, чем сама Блюбелл. На цыпочках она добирается до гостиной, где спиной к дверям стоит Бьякуран и вытаскивает из сумки маленькие блестящие коробочки, складывая их под ёлку. Девушка выглядывает из-за косяка, пристально наблюдает за тем, как он раскладывает подарки, и борется с желанием подойти и обнять собственного Босса. Желание оказывается сильнее здравого смысла, и действовать она начинает даже раньше, чем понимает, что же вообще творит. На середине пути к ней вдруг приходит осознание того, что она делает, и в голову закрадывается паническая мысль о том, что поворачивать назад-то уже поздно. Раньше, в детстве, подойти и обнять Бьякурана было делом обычным и естественным, а сейчас Блюбелл диву давалась – с какой легкостью она проделывала всю эту операцию. Сообразив, что останавливаться на середине пути дело неблагородное, да и вообще Погребальных Венков недостойное – пусть и в таких делах – девушка двинулась дальше, неспешно подкрадываясь к ещё ни о чем не подозревающему Джессо. Бьякуран действительно ничего такого и не подозревал – ну, услышал, как крадется этот маленький «слонопотам», подумаешь. Просто больно уж в доме тихо: поленья в камине трещат уже гораздо тише, и ветер за окном не воет, как сумасшедший. А вот шаги Блюбелл, неловкие, неровные – будто она крадется к нему короткими перебежками, на секунду останавливаясь, чтобы задуматься, а потом бросить это дело и идти дальше – он слышал прекрасно. Он даже успел высчитать периодичность таких перебежек – пять шагов, остановка, приглушенный вздох, снова пять шагов и так, как ему казалось, до бесконечности. «Будь проклят тот день, когда я купил такой огромный дом», - мысленно чертыхнулся Джессо, старательно делая вид, будто он что-то ищет в своей бездонной сумке, из которой все подарки он уже давным-давно достал, но любопытство не позволяло просто так обернуться. И тогда в его голову, уже зараженную нездоровым азартом, пришла одна достаточно интересная идея. Блюбелл остается сделать всего пару шагов, и она уткнется носом в широкую спину Босса – куда-то в область между лопатками, потому что выше она, увы, не достанет. И вот он – час желанный. Девушка собирается было с разбегу – в три маленьких шага – запрыгнуть на Джессо, как обезьянка, обхватить его руками и ногами и ни в коем случае не спускаться потом вниз, но планам её не суждено воплотиться в жизнь. Бьякуран, высчитавший недостачу в шагах, резко оборачивается, чуть наклоняется, обхватывает «русалку» за ноги и закидывает к себе на плечо. — Попалась, – смеется он, а Блюбелл, на секунду забывшая как дышать, запоздало вскрикивает. — Бьякуран-сан, поставьте меня на место. Это подло! – лениво возражает она, расплываясь в довольной улыбке. Это не то, чего она хотела, но так даже лучше – вот так безвольно болтаться у него на плече; чувствовать, как эти до дикости тонкие пальцы держат её где-то под коленками; слышать, как он тихо хмыкает, когда она стучит своими маленькими ладошками ему по спине. — А подкрадываться ко мне не подло, да? – он слегка подкидывает её в воздух. Она больно стукается животом об его наплечную нашивку, тихо фыркает, терпит. Пока можно и потерпеть. — Бьякуран-сан, верните меня на землю, пожалуйста, – жалостливо просит Блюбелл, подразумевая не совсем то, что сказала. Нечто более масштабное: «Верните мое сознание на Землю, Бьякуран-сан. Что же вы со мной творите?» – мысленно взывает к нему девушка, понимая, что долго так висеть силы воли у неё не хватит, и тогда её даже Закуро с родного плеча не отдерет. — Ладно, так уж и быть. Прощу на первый-то раз, – как-то слишком быстро сдается Джессо, за ноги стягивая её вниз, так что форменная накидка задирается вместе с кофтой, но отойти не позволяет, держит за плечи и насмешливо смотрит с высоты всего своего роста, справедливо признанного маленькими Дейзи и Блюбелл «огромным». Она стоит к нему вплотную, оголившимся животом чувствует, что Босс-то холодный, и потом вдруг вспоминает, что он вообще недавно домой зашел, а тут она со своими заморочками. — Вы замерзли, да? – тут же спрашивает девушка, приторможено глядя ему в ключицы – выше смотреть неудобно – на что тот мягко улыбается и кладет ладошку ей на голову, ероша и без того разметавшиеся в беспорядке длинные голубые волосы. — Да не то, чтобы замерз, – добродушно хмыкает он, отнимает вторую руку от её плеча и, отодвинув в сторону непослушные пряди, неожиданно целует Блюбелл в бледный лоб. Она замирает, молчит и даже не дышит. Губы у него теплые, но жесткие – обветренные. Бьякуран так же тихо отстраняется, отходит шага на два, чтобы поймать взгляд низенькой «русалочки», и улыбается, будто и не было сейчас ничего. — Может, чаю? – не поднимая глаз, растерянно, словно на автомате, спрашивает она. Бледные щеки вдруг наливаются румянцем, каким-то нездоровым, лихорадочным, а в голове крутится дурацкая мысль, что рождественских чудес не бывает. — Да, не откажусь, – как-то мягко-иронично, со скрытой издевкой отвечает Джессо, не переставая улыбаться. Блюбелл тут же срывается с места и стремительно исчезает за дверью, на ходу поправляя до неприличного задравшуюся кофту, благо накидка Мельфиоре длинная и свободная. На кухне она нарочито громко звенит ложками, шумит кружками, трижды переставляя их с места на место в попытках успокоить сильно колотящееся сердце. В голову закрадывается шальная мысль, накапать себе в чай немного валерьянки. В это время, где-то в гостиной стоит не менее растерянный Бьякуран, с удивлением разглядывая свои руки. Сколько времени он запрещал себе даже думать о том, чтобы совершить нечто подобное – ведь Блюбелл совсем ещё ребенок, пусть даже переживший столько всего. «Наивная двадцатилетняя девочка», – думается Джессо, пока он идет до кухни, стягивая с собственных плеч тяжелый форменный плащ. «Когда же ты уже повзрослеешь?» – мысленно вопрошает он, наблюдая, как неуемная «русалочка» ищет печенье, что сама же оставила у ёлки. Он уходит в гостиную, забирает с кресла позабытую вазочку и с чувством выполненного долга возвращается. Когда Бьякуран ставит на стол чашку с пряничными человечками, Блюбелл удивленно оборачивается и едва не падает со стула, на котором стояла в попытках добраться до верхних полок кухонного шкафа. У неё плохая память, а Джессо замечает все мелочи в этом огромном доме, замечает все изменения, замечает всё, как будто и сам – часть этого дома. И часть Блюбелл, потому что он видит – чувствует, как себя самого, что у нее вдруг начинают дрожать руки. И сама она стоит и вздрагивает, как в ознобе. И смотрит на него своими пронзительно голубыми глазами. Смотришь вот так – в её глаза, и не сразу понимаешь, что плачет. Чего плачет? Почему? Непонятно. И на душе становится как-то не то гадко, не то сладостно. «Мазохист ты, Бьякуран», – отчего-то думает про себя Джессо, подходит ближе к этой совсем ещё девочке и смотрит – внимательно так, испытующе. А Блюбелл высоко – он ей едва до подбородка достает, стул специально для неё был сделан – высокий непомерно, как трон. И она на нем стоит, словно диковинная принцесса, и не двигается, даже слезы не утирает – только всхлипывает, тихонько так. Босс Мельфиоре не может смотреть больше на эту плачущую девочку, подходит совсем близко, обнимает и утыкается носом в её детские девчачьи ключицы. И дышит так неспокойно, рвано, будто сам сейчас заплачет. Она осторожно обхватывает его своими тонкими бледными ручками, словно не верит, и только сильнее в слёзы. Так они и стоят – тихо, безмолвно. Бьякуран всё думает, что Блюбелл как была маленькой фарфоровой куколкой, так и осталась такой – хрупкой, странной, по-детски милой. Только вот мягче стала с возрастом, умнее. И она так же – плачет и понимает, что он вроде бы и не изменился, что улыбается и смеется вроде бы так же. Но объятия теперь не такие, как в далеком детстве – не отеческие, дружелюбные, а осторожные какие-то, робкие, заботливые. И неизвестно, сколько они ещё будут так стоять. До боя ли часов, отмечающих полночь. До самого ли утра. Пускай теперь только знают, что чудеса порой действительно случаются.