Механика сердца

Механика сердца – странная наука. Как справиться с позвякиванием шестеренок, как унять ненавистный стук-постук? Под ворохом пестрых одежд – кажется, тощее тело совсем исчезло под ними – он прячет свою самую страшную тайну. Озорно выглядывают из спутанных смоляных волос перья, мишура, а глаза зверька смотрят снизу вверх, поддевая острыми краями оболочку и с любопытством рассматривая обнажившуюся душу. Смешно – Хранитель времени, разбивший в Доме все часы, заглушает одеждой тикающий механизм. Он ненавидит тишину, ибо в плотных ее объятиях он слышит ненавистные звуки. Он бы развинтил все шестеренки – о, за одну такую склеенные дети серого здания отдали бы что угодно – и сломал искусно выкованные стрелочки, но нет. Терпеть - удел Шакала Табаки. Мудреца под клоунской шапкой, певца с неиссякаемой фантазией, старца-хранителя истории – сколько раз четвертая (и не только) выла от его выдумок, и что? Паренек на это лишь посмеется и расскажет одну из бесчисленных историй. В его голове, увенчанной перышками цапли – сплелись вместе сказки Наружности с былинами Дома. - ... история эта совершенно истинна, поскольку я её выдумал от начала и до конца... Почти всегда у него было хорошее настроение, а в остальное время он спал. Улыбался спящим лишь тогда, когда когти Красного Дракона глушили ненавистный постук. Иногда казалось, что Македонский догадывается – через толщу одежды поворачивает заветный ключик, и Хранитель дышит спокойно. Такое позволительно лишь ему. Или… Табаки замирает – сбивается ритм, скрипит слегка ржавая шестеренка. Разрисованные стены вокруг становятся плотней, сжимают со всех сторон. Изогнутые головы чудных зверей, пляшущие буквы – он ощущает их удивление. Как он посмел притормозить поток времени? Где же теперь ключ от самых старых, вечно на пороге смерти, часов? Тонкие губы подрагивают кончиками, а постук все реже, реже… - Табаки? О чем-то задумался? – голос – как один из колокольчиков. Они звенят все вместе, переливы складываются в слова. Где кончаются ее волосы? Обвивают руки, крохотные ладошки с хрупкими запястьями-фенечками, браслетами со стеклянными камешками. Обнимают спину, змеями обвязывая таллию. Прячут маленькое лицо, а она со смешком каждый раз откидывает назад длинную прядь свободолюбивым жестом морской девы. Русалка, а, Русалка, а не затерялся ли в них, бесконечных, ключик с простым узором? - Мал ты еще для таких вещей. - смешно сдвигает брови Табаки, буравя взглядом обкорнанные русые волосы – не те, кофейные ручейки. Алые когти спрятаны серыми рукавами, а глаза Македонский почти не отводит. Такое позволительно с ним. Они проходят по коридорам, не смотря на яркие стены. Ошметки перьев, под которыми уже виднелись рыжие перепонки иных крыльев, смахивали с колясочника ненужные мысли. Отбрасывали в сторону и те сбивались вместе с пылью, пеплом забытых писем. Стук-постук возобновляется, а Шакал тщательно соскребает с циферблата налет печали. Как он может предстать таким перед своей стаей?

***

По изумрудной глади воды скользят в танце водомерки. Комары настойчиво лезут в лицо, а сочная трава щекочет щиколотки. Кажется, их не смущают паутинки морщин, покрывающие лицо и редкий волос на голове. Руки, обтянутые кожей, похожи на птичьи лапки. Что ж, сегодня он не слишком-то красивый. К счастью для него, та, которую он ожидает, не печется о внешности. Старичок улыбается – ясно, как ребенок, и щурит живые глаза вороненка. Небо над ним улыбалось, стыдливо прячась за кронами спящих деревьев. Спящие гиганты, впитавшие в себя страдания детей, их самые сокровенные мечты, нашептываемые в провалы меж жил. Корни их плетутся меж собой и не поймешь, какое из них – самое старое, которому когда-то бессмертный сказитель доверил единственное желание. Ужасно, если есть конец. Бессмысленно, если все вечно. - Заждался? – впопыхах здоровается русалка, снимая с волос водоросли. Звенят старые колокольчики, вьются рыбками меж прядей вплетенные ленточки. И что-то еще – наверно, старый ненавистный механизм стучит, нагреваясь и сбиваясь со счету. Волосы плащом кроют ее тело в белой рубашке до колен, а босые ножки шлепают по неспокойному озерцу-болотцу, только что потерявшему свою ненаглядную дочь. Недоношенная русалочка, обделенная рыбьим хвостом. Вместо него – прозрачные слабые ножки, но то там, то здесь – острые чешуйки, как не до конца сброшенные. Старичок вспоминает, как однажды вплел в траву оброненный ею волос. Блестящий на злате солнца, похожий на тонкую-тонкую змею, что вилась вперед, к хозяйке. Но ядовитые гады присущи иной, о, совсем иной, зеленой горгоне, что сторожит одного его друга день ото дня. Русалкин же волос, вплетенный в мертвую сухость, дал жизнь. - Совсем нет. – смеется он. - как там поживает мой новый наряд? - Как нагло с твоей стороны. - дуется она. - такой старый, а терпения никакого. Чтобы найти алые, с самого дна…ты хоть знаешь, на какой риск я иду? Не век же тебе из бурых да зеленых плести. «Старый» хрипло смеется, качая головой. А потом думает, что неплохо бы украсить еще немного и те бусы, что он заготовил для подруги. Это их старая игра – еще с другой жизни, с радужной жилетки да ореховых скорлупок. - Не кипяти воду. - притворно грозится он, хмурясь так старательно, что глаза исчезают под бровями, в трещинках морщин. - иначе никаких цветов папоротника не будет. И весело приподнимает одну бровь, чтобы увидеть подпертые кулачками щеки, расползшиеся по траве волосы и крохотный ключик, мелькнувший среди них.

***

Русалка сидит рядом, расстелив за спиной кофейный поток волос. Ниспадают на лоб надоедливые прядки, шелестят ленточки и звякают колокольчики. Ее большие, вязкой тины, глаза счастливо блестят. Ребенок, радуется тому, что любой бы назвал мусором и безделицей. Любуется фрагментами былого, ощупывает пальчиками бусинки, собираясь нанизывать их позже на узор яркой жилетки. Ради этого чуда можно беспардонно распихать все ненужное по углам, на чужие кровати, словно холостяцкое жилье очистить пред вхождением в него существа из совсем другого мира. Но это чертовски тяжело, ведь его заплаточное одеяло кажется недостаточно хорошим для нее, да и Табаки слишком лохмат, джинсы совсем посерели, а стук механизма сбивается, эта неисправная дурацкая игрушка. Вполне обычная реакция на Русалку, чего уж скрывать. Даже Черный начинает судорожно поправляться. И вовсе не надо ухаживать за девушкой, для того чтобы с ней подружиться. Русалка никогда не скучает в четвертой, ведь мудрец под шляпой клоуна всегда то рассмешит, то увлечет историей. То раскроет кармашек тайны или достанет коллекцию камней, забытых деталек, чужих стихов. Табаки никогда не даст ей затосковать, нет, нет! - С тобой бывает так приятно. – вдруг говорит она, пряча улыбку. Смотрит исподлобья, доверчивым зверьком. – как…рождество, каникулы и котенок на коленях, одновременно. Шакала всегда смешили ее сравнения и даже сейчас он, проклиная всполыхнувшие уши, не сдерживает смешка. Только смеется он недолго, ведь не в планах сегодня обижать девушку. В спальне четвертой никого, кроме них и Нанетты, больше нет. Редкое событие, а? - Я же говорил – ты мне нравишься. - пожимает плечами он, ловко подцепляя пальцами шарики. - и мне ничего от тебя не надо. А еще потому так легко, что мы понимаем друг друга, верно? Русалка счастливо звенит колокольчиком (каким из?), а Табаки увлеченно перебирает ставшие вдруг унылыми бусины, когда из-за воротника у него поднимается едва заметный дымок. Это раскалившиеся от нескольких звонких слов шестеренки жгут плоть.

***

Потом он приходит в облике – одном из многих лиц Хранителя Времени. В темном заплаточном сюртуке, вынутом из моды девятнадцатого, на гнущихся ногах и теперь – с венком лесных ветвей и цветов в лохматых волосах. Он выглядит забавно и…правильно в глазах юной русалки. Теперь ее очередь рассказывать, но она не торопится, предпочитая путаться пальцами во втором венке, для себя. Дитя Леса не знает сказок – она лишь поет то, что нашептывают ей острые листья. - Что это за стуки? - вдруг вскидывается она, смотря в шакальи глаза. Наверно, долго не решалась спросить. Паренек морщится и кладет ладонь на грудь. Идея принарядиться была действительно провальной. Олух, как ты мог забыть, что в ее присутствии ненавистный механизм сам не свой?! - Ужасно, правда? – отвечает он. - это мое сердце. Русалочка, помедлив, склоняет голову к плечу, решая для себя – врет или нет? Ее друг с грустинкой кивает, и она садится совсем близко, чтобы приникнуть к чужой груди и отчетливо услышать сбивчивое тиканье часов. - Почему ужасно. – хмурит светлые брови она, отстранившись. – но ведь… ты их ненавидишь. - Именно поэтому. Представляешь, какая беда – ведь ничего не поделаешь! Так и живем. Хранитель Времени смешно фыркает, а затем его лицо приобретает такое шкодливое выражение, что его собеседница чувствует неладное и заранее пугается. Пара ловких движений, волосы оплетают полозом смуглое запястье – и на длинной прядке висит крохотный узорчатый ключ – русалка видит его впервые. - Что это? Ключ от… - Спасибо, что хранила его. – просто говорит он, белозубо улыбаясь. – я позаимствую – кое-кому мои шестеренки просто необходимы. И верну, на дно нырнуть не успеешь! Юное создание слышит нотки горя в бодром голосе своего друга. И на живом сердце существа, живущего одним днем, становится тоскливо от собственного незнания и неспособности помочь. А потом, чтобы занять руки, продолжает плести свой венок.

***

Она была настолько открытой, что видно было, как голубые и сиреневые мысли пульсируют в венках рук. Как можно было ее не полюбить? Табаки ненавидит часы, которые не сможет остановить – они не дают ему порадоваться за Сфинкса, друга, сполна. За Русалку, прекрасную рядом с ним. Они всегда хорошеют, когда любят. А уж она, и до этого самая красивая в Доме… Пальцы быстро-быстро перебирают новый «меняльный» подарок, со вплетенными травами, колокольчиками и пестрыми камешками. Кусочек ее Леса, но разве он теперь понадобится? - Молодежь, а! - по-доброму скалится Шакал, пихнув локтем в бок почти задремавшего Горбача. Тот пасмурно глядит на состайника и, завозившись, поворачивается к нему валиком сросшихся крыльев. Там нет ничего интересного. Он говорит еще, а потом еще, почти не осознавая потока собственных слов. Холод пронизывал его до костей, кровь превратилась на миг в колкие ледышки, он чувствовал, как они перекатываются под кожей. И механизм его разбился вдребезги. О, Сфинкс, будь же благоразумен с подарком, которого достоин лишь ты. Ее мысли, песни и взгляды будут принадлежать тебе – а может, и не только взгляды. Ты будешь счастлив, обнимая ее невидимыми руками, нежное сокровище, взращенное сказками и мелодиями старого Хранителя и мрачного Хранителя Леса. Лишь позволь ключу от чужого сердца потеряться в потоке волос, потеряться средь алых лент обещаний, бубенчиков и колокольчиков. «Мне ли не знать, что так все получится.» - думает Шакал, вынимая одну из шестеренок, пока никто не видит. Рассматривая отточенные грани, мусоля пальцами. Хранитель Времени не может ничего иметь, ничего менять. Он лишь плетет дорожки от круга к кругу, по воде расползающимся.

***

- Где бродят твои мысли, Русалка? Последняя ночь же, собери их! – верещит Табаки, всплеснув руками и округляя черные глаза. Та смущенно улыбается и перебирает волосы. Совсем не щадит сломанное сердце. Быть может, Шакал еще споет ей песню, не о богах и не о героях. И даже не о кровавых боях – ей это все не нужно. Возможно, о том, что случилось ни с ней и не с ним. Шум вокруг окружает их плотным кольцом – самое лучшее время. Русалка изучающе проводит ногтем по узору ключа, вплетенного в волосы дрожащими пальцами. Второй виток, пока тикают разбитые часы.