Марианские впадины

По пальцам, вниз, спиралью, чуть цепляясь за острия рун, которые врезаются в кожу темными чернилами; ближе к подушечкам тонких, чуть дрожащих пальцев, алой нитью очерчивая неровности кожи. Задержаться на долю секунды и с тихим вздохом рухнуть на пол, оставаясь там темной кляксой. Мерлину не больно, разве только что-то давит на горло, заставляя жадно глотать спертый воздух и растягивать сухие губы в улыбке. Контакт неизбежен. Глаза в глаза, дрожащими пальцами ухватиться за пока еще белый край футболки и плавно потянуть вверх, обнажая страшные в полутьме, темные глубокие впадины ран. Поймать губами судорожный вздох и почувствовать обжигающее тепло грубой руки. Мерлину не больно, Мерлину до одури страшно. -Не надо, - чуть улыбается Артур, лениво прикрывая глаза и пряча стон где-то глубоко в горле, там, откуда его не достанет даже кит, поселившийся когда-то давно в груди. Туда, где спрятаны все чувства, все желания, все слова, что когда-то были не сказаны Мерлину. Туда, где спрятана сама жизнь. Артуру не настолько больно, насколько страшно. Воздух в маленьком подвальчике удивительно горячий, даже солоноватый, словно вздохнув можно почувствовать на языке металлический привкус крови. Мерлину кажется, что магия, обычно колющая тонкими иголками, сейчас порвет его на сотню лоскутов, золотым свечением выливаясь прямо на холодный бетонный пол, по которому лужей расползается виновница солоноватого торжества. Мерлину кажется, что еще секунда, и прорвет их обоих, так долго сдерживающих внутренних волков, сейчас дерущих нутро. Мерлину кажется, что острые зубы зверя сейчас прогрызут в нем дыру, стремясь к хищнику по ту сторону. Мерлину кажется, что пальцы, судорожно сжимающие его запястье невыносимо горячие для умирающего. -Пожалуйста, - Мерлин тянет ткань футболки выше, чуть проводя ладонью по мощному прессу, - позволь мне вылечить тебя. Мерлин знает - безнадега. Он - целитель, отдающий каждый раз частицу себя. Он - на нервах, а единственное средство успокоения лежит перед ним, сжимая его запястья и кусая тонкие губы. Ему до дрожи, до одури хочется прикоснуться к Артуру, позволить чертовой магии исправить, залатать Марианские впадины, открывающие вид на кровавые рифы живой плоти. Артур - необходимость. Артур - зависимость. Артур чувствует, - пальцами, интуицией, нутром, - бесполезно. Бесполезно дергать за тонкие нити, все сильнее, туже завязывающиеся на его горле. Бесполезно сопротивляться тому, что априори сильнее. С тихим вздохом, лишний раз не заставляя обездвиженное болью тело дрожать, Артур отворачивается, упираясь взглядом в светло-голубые глаза, внимательно взглядывающие в глубину его самого, дрожанием век и набатом стучащим в груди сердцем говоря - действуй. Действуй, пока еще можно остановиться, пока мне хватает духу не умереть. Мерлин улыбается, прикусывает губу клыком и прикрывает глаза. Артуру остается только смотреть. Артур тысячу раз видел, как Мерлин лечил других. Он может посреди ночи, в полудреме назвать каждую руну на теле Мерлина в той последовательности, в которой они загораются на бледной молочной коже. Артур может тысячу раз по памяти нарисовать плотно зажмуренные глаза с длинными ресницами, высокие скулы и губы тонкой линией, что меняют лицо Мерлина до неузнаваемости, прибавляя тому пару-тройку десятков лет. В такие минуты Артуру кажется, что это не тот Мерлин, который вчера предложил на спор привязать волосы Морганы к кровати или подсунуть Ланселоту в карман мышь. Не тот Мерлин, который разбрасывает свои вещи где попало, не тот Мерлин, который пьет молоко литрами прямо из упаковки. Не тот Мерлин, который каждый вечер провожает его тоскливым взглядом, впиваясь короткими ногтями себе в предплечье, чтобы не броситься следом. Артур может написать энциклопедию про Мерлина, в алфавитном порядке разложив все, что раз за разом вгрызалось в его память. Но все это оказывается неважным и ненужным, когда дрожащие пальцы касаются ран, надавливая, выливая тепло и заставляя чувствовать. Артура выворачивает наизнанку. От эмоций, захлестнувших разум, от яркости света, застилающего глаза, от невероятного, медово-золотистого счастья, прошивающего каждый атом усталого тела. От клубка ниток-эмоций, завязанных тугими узлами где-то в груди, чуть ниже сердца. Золотое сияние глотает их обоих, не жуя, заставляя дышать, чувствовать и не осознавать. Они растворяются.

***

Если вслушаться, то можно услышать звук льющейся воды, разбивающейся о холодный кафель. Если опустить взгляд, то можно увидеть прозрачно-алые разводы, стекающие вглубь, по белым стенкам, не оставляя и следа. Если захотеть, то можно услышать, как собственное сердце бьется где-то в горле, расплываясь слабостью по венам. Мерлин стоит, прислонившись спиной к косяку и курит. У него прикрыты глаза, а в груди урчит сытый зверь. Чуть поодаль - клубок тех самых чувств, которые только предстоит распутать. Мерлин чувствует теплое касание к своему плечу и улыбается. У них есть целая вечность, чтобы запутаться в этом клубке еще сильнее.