He waited so long.

Все казалось леденяще холодным, невозможно далеким, чужим; словно бы он смотрел на этот мир сквозь мутную толщу речной воды. Это было сродни кошмарному сну: все слишком туманно, смазано и ужасающе расплывчато; любой предмет, на котором ему удавалось сфокусироваться, поспешно ускользал, растворялся в пустоте, исчезал, будто его и не было. Собственные рваные вздохи казались ему оглушительными раскатами грома; хотелось уйти от этого, если бы то было возможным. Отрешенный безучастный взгляд его беспокойно блуждал по потолку, тело вовсе отказывалось подчиняться ему; все, что оставалось — дышать: хрипло, шумно, глубоко. Он вновь и вновь безуспешно старался сосредоточиться на одном лишь своем дыхании. Джеймс никогда не был слабаком; и сейчас он был отнюдь не слаб. Он был сломлен, сломлен изнутри. И Стивен знал это лучше любого другого, несмотря на то, что Баки так отчаянно пытался скрыть это ото всех, похоронить в самой глубине своего естества, забыть об этом. Баки не любил полностью раскрываться перед человеком, — как бы тот близок ему не был, — он не любил показывать свои слабости и никогда не делал этого. Но Стив был единственным, кто мог уловить состояние друга, почувствовать практически болезненную эмоциональную подавленность того, понять причину его душевных терзаний. Также он был тем единственным, кому не требовалось что-либо говорить, чтобы поддержать Баки, — одного взгляда или случайного короткого телесного контакта вполне было достаточно. Они оба считали, что слова в подобных ситуациях — лишнее, они мешают; в большинстве случаев, слова — пустой бесполезный звон, не несущий в себе ничего. Слова — самое малое, на что способны люди. Эти двое никогда не нуждались в них. Баки высоко ценил их дружбу и дорожил ею. Баки. Но не Зимний Солдат. Теперь он был другим, он не был прежним. Барнс не мог вспомнить прошлого; как бы он не старался, смутные отрывочные воспоминания приближались к его помутившемуся сознанию так же быстро, как после и ускользали. Ему не за что было ухватиться, не от чего было оттолкнуться. Он не верил тому, что рассказывал ему Стив об их совместном нелегком прошлом, но и отрицать не мог; отрицать он не мог лишь потому, что едва ли была бы Роджерсу выгода оттого, что он солжет. Тем не менее, Баки чувствовал некую далекую связь с ним, но эта связь была призрачно прозрачна, словно морозный колкий зимний воздух в середине января. Эта связь — единственная тонкая ниточка, за которую он мог цепляться в своих отчаянных попытках вырвать хоть какое-то новое обрывочное воспоминание из вязкого, будто болотная жижа, омута памяти. Он чувствовал себя уязвимым; ему чаще обычного не давали покоя внезапные панические атаки и беспричинный, но постоянный страх. По ночам его пробирал озноб; Баки лежал неподвижно, подставляя дрожащее тело мертвенно холодным рукам невидимого существа, кружащего вокруг него, внимательно наблюдающего за ним всю ночь напролет, исчезая лишь с рассветом. Этот страх не покинул его и сейчас, когда он, обнаженный, лежал на кровати, устремив отсутствующий взгляд куда-то в сторону. Джеймс готов был просто крепко зажмурить глаза, лишь бы не видеть его, не видеть Стива, чьи горячие ладони не спеша исследуют его тело, оглаживая, касаясь прохладного металла левой неживой руки. В повседневной жизни Барнс оставался все так же холоден и черств; говорил он коротко, отвечал на заданные ему вопросы односложно и, порой, чересчур резко, в привычной Зимнему Солдату грубой манере. Стив не переставал напоминать себе, что это не его Баки, что это не тот человек, который когда-то был так душевно близок и дорог ему, не тот человек, за которого Стив был готов отдать жизнь, ничуть не сожалея о том. Разобраться в собственных таких противоречивых чувствах было, как казалось Роджерсу, намного сложнее, нежели убедить себя в том, что перед ним не тот, не прежний Баки. Также Стивен не переставал отчаянно верить в то, что рано или поздно память-таки вернется к Джеймсу, но вероятность того была ничтожно мала. И не столько страдал от этого сам Баки, сколько Роджерс. Неужели может быть что-либо хуже, чем быть так близко к человеку, который так невозможно далек от тебя, который смотрит на тебя, словно на случайного прохожего — жестко, отстраненно, безразлично; может быть что-либо хуже того? Несомненно, может. Но Стив считал иначе; худшей пыткой для него было то, с каким равнодушием относится к нему его Баки. Его ли? Даже сейчас, лежа под ним, под Стивом, Джеймс оставался безучастен, словно не жив. Он был пуст. Выпотрошен. Роджерс сомневался и в том, что Баки испытывает хоть малейший дискомфорт или же удовольствие от сильных прикосновений чужих рук, от жадного взгляда, что беспорядочно блуждал по его нагому дрожащему телу. Душащее, беспощадно рвущее грудь изнутри чувство вины терзало его уже довольно-таки длительное время; но он молчал — как всегда. Был ли толк говорить об этом? Едва ли, ведь слова — ничто. Да и говорить-то некому; вряд ли кого-то бы заинтересовали чужие проблемы, — сейчас каждого заботят лишь их собственные. Баки был жив. Все эти годы он был жив, и он страдал. Его пытали, так ужасно пытали. Манипулировали и издевались, управляли и использовали своих отнюдь не благих целях. Они играли с его разумом — выжигали его память вновь и вновь, стирали на генетическом уровне, добираясь при помощи новейших запрещенных технологий до самых дальних темных уголков подсознания, сферы ощущений; разрушали, удаляли, будто ненужную информацию, засоряющую жесткий диск, временные паттерны нейронных связей, отвечающие за кратковременную память, стирали вербальный код, с исчезновением которого начинало рушиться и все остальное. Ему внушали то, чего не было, его запрограммировали в полном соответствии с указаниями и предпочтениями управляющих нацисткой организацией. Стивен не мог простить себе того, что не догадался, не узнал об этом; более того — он ненавидел себя за это. Джеймс был его лучшим другом, верным компаньоном и спутником, а он, Капитан Америка — ярый борец за мир во всем мире, за правосудие, — допустил, чтобы с его Баки сотворили такое. Он, несомненно, был виноват, виноват во всем, и, в особенности в том, что допустил произошедшее с Барнсом. Будь Стиву подвластна та сила, что могла бы позволить ему изменить прошлое, сделать все, как надо, — он бы применил ее, не раздумывая. Этот тяжкий груз вины давил ему на сердце, причиняя почти физическую боль, которую Стивен так упорно игнорировал, даже когда она накатывала мучительными пульсирующими спазмами. Роджерс знал, что Баки гораздо хуже, оттого и не жаловался. Джеймс сам не заметил, как начал издавать слабые тихие стоны, иногда срываясь на хрипы и поддаваясь бедрами навстречу сильным размашистым толчкам. Он перестал ощущать устойчивую границу между реальностью и очередной иллюзией — злой игрой сознания, побочным эффектом и последствием многочисленных экспериментов с его разумом и основательно разрушенной за все эти годы памятью. Он кусал губы, сжимал челюсти с такой нечеловеческой силой, что во рту в тот же миг образовывался металлический солоноватый привкус крови, и горячая алая струйка текла по подбородку, плавно спускаясь ниже; он двигался резко, вбирая в себя как можно глубже, больше, сильнее. Он стремился причинить себе боль — лишь бы понять, почувствовать, что все происходящее с ним сейчас — реально. Движения Стива же, напротив, — были сдержаны; он не хотел причинить своему Баки боль — тот и так уже через многое прошел, достаточно страдал. Роджерс не понимал — или не хотел понимать, — что это сейчас необходимо Джеймсу, ему была нужна эта боль — лишь так он мог чувствовать себя живым. Барнс протянул левую руку, коснулся лица Стивена, провел по щеке грубыми металлическими пальцами, холод которых обжигал, словно разрушительное неистовое пламя; пламя это бушевало в груди каждого, не оставляя после себя ничего, разве что обугленные остатки того, что когда-то могло называться человеческой душой. Но никто из них не мог знать этого — слишком много они умалчивали, и эти несказанные слова легли между ними непреодолимой черной пропастью. Роджерс жалел лишь об одном — что не сумел уберечь своего Джеймса от всего того, что тому пришлось пережить; сделай он все, как нужно — не было бы этой тянущей глухой боли где-то у сердца, не было бы Зимнего Солдата, — был бы его Баки. Он тысячи раз проклинал себя за собственную глупость, за то, что поверил, будто Барнс действительно мертв, за то, что не отчаялся и не пытался искать. Ждал ли Баки его все эти годы? Надеялся ли, что Стивен найдет его, придет за ним? Быть может, во тьме удушливых туманных ночей он шептал его имя, звал и умолял забрать его оттуда? Быть может, лишь мысли о Роджерсе не позволяли Баки окончательно сломаться? Быть может, он жил одной только надеждой на то, что однажды его Стив придет за ним, вытащит из сырой камеры, что, как казалось Барнсу, и станет его последним пристанищем, — безымянным склепом. Снился ли Стивен ему тогда? Несомненно, ведь тогда Джеймс дышал лишь потускневшими воспоминаниями о нем, об их приключениях, о передрягах, в которые постоянно попадал его маленький Стиви. Это заставляло его сердце сладко ныть, а липкий комок слез, что было невозможно сглотнуть, подступать к горлу вновь и вновь. Он никогда бы не устал ждать помощи, в то время как для всех он был лишь давно заросшей и утерянной могилой, где похоронено было не его бездыханное тело, а пустой наглухо заколоченный гроб, как и полагалось; и все привыкли считать его храбрецом, отдавшим жизнь за свою страну, павшим в бою с членами нацистской организации. Баки ждал. Баки верил, потому что любил его. Но его любовь, собственно, как и большая часть воспоминаний была за ненадобностью удалена, выброшена, подобно мусору. Больше не было того Баки, ждавшего помощи и хранившего в глубине души волнующую его сердце надежду на то, что однажды в штаб ворвется отряд, и его найдут. Тот Баки был мертв, теперь был лишь хладнокровный жестокий наемный убийца, у которого от прежнего Джеймса Барнса осталась лишь пустая оболочка — внешность. Сколько бы Стив не напоминал себе, что то не его любимый человек, сердце твердило совершенно обратное. Джеймс беспокойно завертел головой, взгляд его стал растерянным, испуганным. Но Стивен знал, как успокоить своего Баки, — вот он обхватывает его лицо горячими ладонями, не позволяя отстраниться и целует; поцелуй выходит горьким, дрожащим. Роджерс чувствует на своих губах теплую кровь Джеймса, чувствует, как по телу Барнса проходит крупная дрожь. Стив двигается чуть быстрее, — и Баки стонет — жарко, томно, прогибаясь в пояснице от нахлынувшей тяжелой волны порочного удовольствия. Джеймс смотрит на Роджерса не как прежде; он смотрит на него умоляюще, словно просит большего. И Стив срывается, отпускает себя; толчки уже не ритмичны, не осторожны, а совершенно беспорядочны, грубы. Баки выгибается навстречу, отдаваясь Роджерсу полностью, без остатка, позволяя брать его, как тому захочется. Бионическая рука сжимает плечо Стивена с такой силой, что кажется, будто под металлическими пальцами хрустят кости, но это не так. Баки прижимается к нему как можно теснее, не оставляя между ними ни миллиметра свободного пространства, и протяжно стонет; этот стон похож на мольбу, как если бы Джеймс просил его, Стива, захлебываясь судорожными вздохами и словами, не останавливаться. Но Роджерсу не нужны слова, ведь слова — лишь пустой звук, верят которому лишь глупцы. Стив всегда понимал Баки без слов, даже спустя столько лет. Джеймс обессиленно откидывается на подушки, устремив вновь потухший безразличный взгляд в потолок. Стив ложится рядом, но не прикасается к нему, лишь смотрит; он знает, что сейчас нужно Баки — ему нужно окунуться в свои беспорядочные спутанные между собой мысли, в которых он снова и снова пытается разобраться, но не особо-то преуспевает в этом. Сейчас ему нужна помощь — Роджерс знал это, хотя Баки не просил, не говорил об этом. Стиву не нужны слова; слова — ничто, они никчемны. Тот, кто любит, не нуждается в словах. — Спасибо, — спустя некоторое время шепчет Барнс, придвигаясь ближе и утыкаясь носом в грудь Стивена, — спасибо. Опять слова. К чему они? От них нет толку. Слова — лишь пустота, они неосязаемы, — к ним невозможно прикоснуться, их невозможно почувствовать, слова нельзя любить. Джеймс мелко вздрагивал во сне, беспокойно ворочался; Стив прижимал его к себе, перебирая мокрые слипшиеся от пота отросшие волосы, и практически невесомо гладил по плечам, успокаивая и заставляя дыхание Баки выравниваться, становиться глубоким и мерным. Баки слишком долго ждал, он был смертельно измотан бесконечным ожиданием, надеждой на чудо, на спасение. Стив не пришел тогда; его не было рядом. Но сейчас он здесь, он держит его; теперь он с ним. Пускай не тогда — но сейчас он стал его спасением; он будет с ним до конца.