Губительнее, чем ложь

Сэм. Смотреть на Дина - больно. Говорить с ним - стыдно. Уехать, оставив его одного и убедив себя в том, что так лучше для них обоих - невозможно. Однако с каждым днем это желание растет. С каждым «Дин?», оставшимся без ответа, с каждым утром, встреченным холодной, равнодушной пустотой в глазах брата, с каждым километром, пробегающим под колесами Импалы, с каждым номером в мотеле, зарегистрированном на Дина. - И Сэма, - добавляет он в ответ на вопросительный взгляд администратора, потому что брат его имени так и не произносит. Сначала это мучительно, но Сэм терпит, потому что знает - он виноват, и Дин имеет полное право злиться. Это как наказание, суровое, но быстротечное, как и сам Дин. Потом это раздражает. Эгоистичная обида ребенка, которого в детстве оберегали слишком сильно, потому что думали, что защита - лучшая замена любви. Кто знает, может быть, в противном случае было бы еще хуже. Затем это злит. Время бесконечно, но для них — Винчестеров — его всегда мало, так мало, что иногда не хочется его тратить даже на проведение лишнего дня в городе, где нет ни одной зацепки для их работы. Такое случается редко, но даже в подобные моменты Дин спешит. И только когда дело касается Сэма он тянет. Это и томительно, и мучительно хорошо, это и неуместно, и так неправильно приятно. В конце концов это никак. Дин закрывается в свою скорлупу полностью, а Сэм ломает последний нож, пытаясь ее открыть. Нож, когда-то подаренный братом. Самый первый, слишком тяжелый для худой детской ручонки, слишком опасный для других. Это как вызов, как последний вздох перед прыжком, как последняя попытка, как последнее напоминание, как голос из прошлого. Как то самое ценное и непорочное, еще не оскверненное кровью, охотой и летящими навстречу пропасти годами. Но Дин отворачивается от всего, выстраивает каменную стену перед тем, кого сам закрывал своей спиной чаще, чем отец, чаще, чем чертовы ангелы, чаще, чем кто-либо еще. Это как перейти роковую черту, не зная, где она нарисована, и осознать весь ужас произошедшего уже очутившись на самом дне. Но Сэм знает. Он хочет предупредить Дина, окликнуть его, задержать на этом краю, но не может. Дин хочет сделать шаг, потому что за этой чертой уже не будет ничего. И Сэм не имеет права его останавливать. Если подумать, в отношении Дина его прав не осталось совсем. Он может только смотреть, да и то, чтобы не заметили. Иначе точно — конец. Дин. У Дина Винчестера железная выдержка, однако до сих пор он порой удивляется собственному терпению. Он словно дал обет молчания, скрепленный нерушимой магией, и преступить его, нарушить клятву сродни предательству по отношению к тому, перед кем она была дана. Перед Сэмом. И это страшнее апокалипсиса, Люцифера или Ада. Все это Дин уже видел, все это он уже знает, все, что хотя бы на секунду могло быть отнесено к этому Дин выбрасывает из своей жизни. Это на удивление легко, потому что Дину до чертиков надоело быть обязанным миру, который не может дать ему самую малость, которую, правда, охотник, разучившийся мечтать еще в раннем детстве, никак не может сформулировать даже в собственной голове. Единственное, от чего Дин не может отказаться — это Сэм. Это больше, чем любовь, но это меньше, чем нужда, чем привязанность и привычка. Намного меньше. Это как третья рука, превращающая быть может красивого человека в урода в первую очередь для него самого, часть собственной сущности, порой невидимая глазу и неосязаемая: если попытаться дотронуться, пальцы обхватят воздух, но без нее этот человек уже не будет целым, и тогда плевать на мнение всего мира, кричащих ему вслед оскорбления и тычущего в него пальцами людей, на лицах которых чистое отвращение — потому что главного уже нет. Самый сложный выбор бывает тогда, когда с ним совпадает желание, но что-то внутри противно щекочет, не давая забыть о том, что будет ждать после. - Отправился бы ты снова в Ад, если бы знал, что ждет тебя там? - спрашивает Кастиэль. Не задумываясь, Дин отвечает «да», потому что… это же Сэм! И на тот же вопрос брата после долгого молчания говорит: «Не знаю». И то и другое правда, и, наверное, Сэм это тоже понимает, и причина ответа настолько непреступна, что вина охватывает его по новой. Дин это видит, но ничего не может сделать. Он будто заперт в глубине своего тела и своих мыслей, про таких людей говорят, что они живут на автопилоте, не запоминают события и лица, для них вся жизнь проходит как в тумане, а под конец они могут очнутся, если повезет. Или не повезет. Сэм. Когда нет надежды на исполнение того, чего больше всего ждешь, начинаешь замечать мелкие, ранее кажущиеся незначительными детали. Сэм замечает. Теперь, когда он просыпается, Дин всегда уже на ногах. Наблюдает? Охраняет? Следит. Сэм думает, чтобы брат настолько не доверяет ему, что боится спать, когда Сэм бодрствует и может делать все, что угодно. Только вот боится ли? Сэм знает, что Дину тяжело даже находиться с ним в одной комнате, однако он упорно продолжает выходить из ванной буквально через пять минут после того, как зайдет и проводить по десять часов подряд за рулем, пока они гонятся за очередным демоном. Сэм не понимает, к чему такая гонка, но раз Дину так легче - пусть. - Спокойной ночи, - говорит Сэм, и через несколько секунд добавляет тише: - И тебе, Сэмми. Дин молчит. Он не слышит — не хочет. В очередной раз. И Сэма охватывает бешенство. Дин словно чувствует это. Он бьет ладонью подушку, утрамбовывая ее так, чтобы легла под шею. - И тебе. Ответ не приносит облегчения. Дин. Все разделилось. На «черное» и «белое». На «до» и «после». На «Дина» и «Сэма». Что-то осталось далеко-далеко, отгороженное временем и пространством, что-то оказалось утеряно навсегда. А то что осталось не имеет цены, во всяком случае, уж для Дина точно. Нож пронзает сердце красивой — блядь, такой красивой! — девушки. Дин бы с ней, может даже закрутил, если бы не апокалипсис, а так времени нет. Ну и что, что она оборотень — иногда можно побыть и бунтарем. Или сумасшедшим. «Все гении немного психи, правда ведь, Сэмми?!» Кровь густая и алая, как краска гуаши, лицо девушки бледное и спокойное, как у самого Дина, длинная гибкая шея вытянута, голова откинута назад, свисает с деревянного помоста, и длинные светлые волосы полощет вода. - Держи, - Сэм протягивает брату полотенце, и тот утирает кровь с лица и рук, но она не стирается, будто приклеенная бутафория, засыхает на коже, оставляя только некрасивые разводы на лбу, ладонях и ногтях. - К черту, - бурчит Дин, отшвыривая полотенце обратно Сэму, и направляется к Импале. Сэм. «К черту», - про себя повторяет Сэм. Может, так оно и надо? Дин. - Сэм?.. - Дин, все в порядке? - Сэээм… - Эй, все хорошо. Я здесь. - Сэмми. - Да, это я. Я рядом, даже если ты этого не хочешь… Как жаль, что ты всего лишь спишь. Сэм. Сэм кидает полотенце на стул и наклоняется над своей сумкой в поисках трусов и чистой пары джинсов. Дин давно уже не смотрит, так что и стыдиться нечего. Впрочем, Сэму и раньше не было стыдно раздеваться перед братом, но это было давно. Дин давно уже не смотрит, так что и надеяться нечего. - Слушай, старик… - Сэм оборачивается, застегивая ширинку, и засекает момент, когда Дин резко дергает шеей, отворачиваясь. Сэм забывает что хотел сказать. Твою мать. Сэм и Дин. Может, Дин и считает себя Бэтменом, но на деле он ничем не отличается от обычного человека. Он так же подвержен эмоциям, перепадам настроения и страстям. И последнему, возможно, даже в большей степени, чем другие. Ошибка Дина в том, что он когда-то, много лет назад, когда все только начиналось, дал Сэму это понять. Дал ему тот легендарный золотой ключик, которым можно открыть дверь, ведущую к самым потаенным желаниям, дверь, прячущую ответы на вопросы, к которым, если повезет, прилагается карта точного маршрута. Так вот, Сэму чертовски повезло, ведь он знает Дина даже лучше, чем тот сам себя знает, и наоборот. Искренне Сэм считает это даром свыше, и кто он такой, чтобы игнорировать подобные подарки? Невзначай коснуться коленом ноги Дина под столом; демонстративно пить кофе перед самым носом у брата, прекрасно осознавая, как на него действует этот, казалось бы, бытовой ритуал; внезапно заговорить «тем особенным» тоном, который — Дин знает — когда-либо слышал лишь он один, и они оба помнят, в какие моменты; повторять заезженное, набившее оскомину «Дин!» по миллиону раз на дню, повинуясь подсказкам некого шестого чувства, в том, что Дину нравится это слышать. Дина не особо радуют реакции собственного тела на Сэма; то, что сердце начинает биться сильнее при его приближении; то, что к брату хочется прикасаться, просто так, без какого-либо эротического подтекста, так, как это делают близкие друг другу люди — хлопнуть по спине, сжать плечо, растрепать волосы: никаких сантиментов. Когда Сэм целует Дина, тот уже на грани. Он готов на все, так не-диновски смиренен и послушен, что это резко бросается в глаза. Но Сэм не замечает, он ослеплен близостью, слишком желанной и недоступной. Он сминает губы брата в жестоком, собственническом поцелуе. Поцелуе, которым хочет высказать все то важное, правильное, то, что не может описать словами, то, о чем не желает говорить, то, что Дин ненавидит обсуждать. Сэм захлебывается остротой ощущений, проталкивая язык брату в рот так глубоко, что зубы неприятно впиваются в распухшие и раскрасневшиеся губы Дина, причиняя боль. Дин приглушенно мычит, но не отстраняется, и это как первый сигнал, тревожный колокольчик, но на фоне шума крови в ушах его никто не замечает. Сердце бьется гулко и сильно, и Сэм прижимается грудью к груди Дина, пытаясь почувствовать, как с братом происходит то же самое. Иначе, какого хрена?! И Дин отпускает себя. На короткий миг он обмякает в руках брата, а затем хватает его за плечи, сжимает до боли, до судорог в пальцах, и стонет. Низко и протяжно. Это настолько похоже на волчий вой, что становится заметно даже Сэму. Он протягивает руку и прижимает большой палец ко рту брата, забирается за нижнюю губу, смачивая подушечку слюной Дина, обрывая звук. И успокаиваясь. В тишине все кажется чуть более правильным. Нормальным. Член Дина твердеет быстро и резко, заставляя зажмуриться, придти в себя, обрести потерянный контроль над реальностью. Сэм опускает голову, засасывая кожу брата на шее, прихватывает зубами, тянет, оставляя кроваво-красные следы. Обхватывает ладонями бедра Дина, гладит, сжимает, теребит член прямо сквозь грубую джинсовую ткань, прежде, чем рвануть штаны вниз. Дергает за короткие волосы, присасываясь к нежной выемке под горлом, вылизывая обнаженные ключицы. Дин терпит. Возбуждение пульсирует глубоко в теле, охватывает его целиком, но разум никак не желает отключаться. Напротив, он вопит с силой, достойной армии демонов, подвергшейся обряду экзорцизма, что все это не так. И «неправильно» кажется необъяснимо блеклым, неприглядным словом, которым в жизни братьев Винчестеров невозможно описать ничто. Тело Дина напряжено, как струна, он держится из последних сил, готовый отпрянуть, отскочить в сторону, вылететь из номера, оставив Сэма одного. Оставшись одному. Дин знает, что ему так стало бы легче, потому что сейчас секс с Сэмом вызывает едва ли не самое сильное отвращение, какое он когда-либо испытывал. Джинсы вместе с трусами давно спущены к лодыжкам, и Дин хочет прислониться к чему-нибудь, но не может, он стоит прямо посреди комнаты, Сэм обнимает его одной рукой за талию, а другой дрочит. Быстро, рвано, как Дин любит. - Сэмми… Он кончает быстро, с тихим полузадушенным стоном, выплескивая сперму на живот брату, на его возбужденный член, все еще стиснутый тканью, и чувствует себя так, словно на него вылили ведро грязи. А он позволил. И снова губы Сэма прижимаются к его. Дин целует в ответ, и это мокро и жарко, и Сэм бесстыдно трется стояком о ногу Дина, а затем разворачивает и подталкивает в спину. Дин делает шаг и спотыкается, запутавшись в спущенных штанах, но Сэм подхватывает его, прижимаясь сзади. Дин вздрагивает, подается вперед, стараясь уйти от прикосновения, но Сэм не позволяет. - Мы справимся с этим, - он размеренно дышит в ухо, как и не возбужден. - Ты и я. Слова как насилие над душой, руки - над телом. Дин думает, что выглядит довольно глупо, упираясь ладонями в стену и выпятив обнаженный зад, но молчит, позволяя себе упиваться стыдом. Горячий член Сэма тыкается Дину между ягодиц, надавливает и скользит дальше, под яйца. - Черт, - шипит он. По шее Дина скатывается капля пота и исчезает за воротником. Сэм начинает двигаться. Он слишком напористый, не рассчитывающий силу, и от его движений больно и трет, но Сэм не останавливается. Он даже не удосужился снять джинсы, и теперь молния царапает нежную кожу ягодиц Дина. Он не знает, обнаружит ли позже кровь, но если так надо Сэму - пусть. Член снова стоит и тычется в стену с каждым движением Сэма, оставляя на персикового цвета обоях неприятные белесые следы. Противно. И хорошо. Сэм кончает молча, замерев над братом, совершая конвульсивные, неконтролируемые толчки бедрами. Дин слышит шумный вздох над ухом, и член падает сам собой. Это облегчение, потому что повторного прикосновения Дин бы не выдержал. Он не оборачивается, когда Сэм застегивается и приводит в порядок одежду, когда натягивает боксеры прямо на измазанные в смазке и сперме бедра брата, когда запускает пальцы в волосы и отходит в сторону. - Не вышло, да? Дин предполагаемо молчит. Все разделилось. На «черное» и «белое». На «до» и «после». На «Дина» и «Сэма». Сэм засыпает, прижимаясь к брату на узкой кровати так крепко, как только может, потому что знает — утром он проснется один.