Слова, слова, слова

Героем тебя делает то, что ты не молчишь. То, что ты говоришь — и делаешь так, как сказал, отвечаешь силой на чужую агрессию. Твои слова не расходятся с поступками — вот в чем истинный героизм. Так Котецу считал до того, как познакомился с Барнаби. Тот был поначалу совершенно невыносим, хотя слова его не расходились с поступками и молчать ему бы в голову не пришло; Барнаби без колебаний применял силу, когда это требовалось. Он не знал жалости к преступникам, не воспринимал их как людей, потому и не мог сразу понять, в чем их слабость. Но это было еще не так страшно. Истина заключалась в том, что Барнаби и мирных жителей, тех, кого защищал, как людей сперва не воспринимал. В зеркальных стеклах его очков отражалось количество баллов, которые можно было получить за поимку или спасение: ничего больше. Барнаби отвечал на силу силой, даже лучше, чем удалось бы Котецу. Барнаби был слишком рационален, чтобы видеть в окружающих нечто большее, чем функции. Он и в себе видел не больше чем функцию, и вот это было совсем уж нехорошо. Только другие люди могут дать тебе чувство собственной значимости; только общаясь с другими людьми, доверяя им, не используя и не стремясь быть использованным, можно понять, что они — живые. Такие же, как ты. Рассудив так, Котецу принялся предпринимать попытки сближения. Он хотел не столько лично сблизиться с Барнаби, «Кроликом», сколько сблизить его с другими Героями. Но, вот беда, Герои сами пребывали в сомнениях относительно собственного предназначения. На первый взгляд — из-за той самой проклятой рациональности, заставляющей видеть функции в других. На самом деле — потому что никто не видел в них ничего, кроме функций. Им нужно было молчать, а не говорить. Всем, даже Небоскребу; этого от них ждали — игры по установленным нанимателями правилам. Хуже молчания было лицемерие, которое тот же Барнаби освоил в совершенстве. А на лицемерии, как известно, далеко не уедешь: обманываешь ведь в первую очередь себя самого. Никто давно не видел в Героях личностей. Их воспринимали как персонажей удачного романа, возможно, прописанных живо и привлекательно, но служащих при этом конкретным целям автора. От Героев ждали ослепительных улыбок на обложках, остроумных банальностей на ток-шоу и картинных поз, только вот совершенно не ждали откровенности. Люди любят шаблоны, стандартное развитие событий: на этом мастерски играли журналисты вроде Агнесс и компании-наниматели, тот же «Аполлон» с Ллойдсом. Только вот Герои не были шиблонами или функциями. Каждый из них оставался человеком. Достаточно было это увидеть. Котецу мог, Барнаби поначалу — нет. И он совершенно не хотел учиться. Естественно, любви со стороны других Героев это ему не добавляло. Победа над Джейком Мартинезом, с которым по очереди сражались Герои, все изменила. Именно после нее Барнаби перестал воспринимать Котецу как помеху, напарника, неспособного выполнить даже самую простую задачу. Котецу не умел молчать. Сдерживаться. Оставаться в пределах рамок, установленных другими людьми. Котецу говорил. — Кролик, тебе следует больше общаться. — Кролик, тебе очень идет этот костюм. — Кролик, у тебя такие длинные ресницы… Котецу рамки разрушал. Любые рамки. Иногда это оказывалось губительно для чужого мировоззрения: порой слова ранят больнее, чем действия, и дело вовсе не в обиде. Слова заставляют осознать собственные ошибки, следовательно, неидеальность. Ни один человек не может быть идеальным, это удел функций или роботов, которыми люди, как бы ни старались, не являются. В спорах, которые ведутся при помощи слов, рождается истина; когда за словами следуют подкрепляющие их действия, сказанное приобретает вес. Иначе оно ничего не значит. Немного стоят те слова, от которых с легкостью отказываются; немного стоит тот, кто отказывается. Большинство предпочитает не говорить вовсе, чтобы не ошибиться и не показать это всем. Но Герои молчать не имеют права. — Не молчи, Кролик, — сказал Котецу в тот раз, когда ему удалось разрушить рамки с концами; тогда они долго целовались у Кролика дома, перед огромным окном, предоставляющим обзор на Штернбилд, потом переместились на кровать. — Не молчи. Барнаби упрямо помотал головой и только сжал зубы крепче: он явно собирался не издать ни единого звука. Котецу это не нравилось. — Не прячься, — уговаривал он, проводя рукой по груди Барнаби, спускаясь ниже, — тебе ведь нравится? Ответом ему был возмущенный взгляд: очки Кролик так и не снял, хотя целоваться они мешали ужасно. Стекла очков не казались уже не только зеркальными, но и прозрачными. Следовало снять их с самого начала… избавиться от этой преграды, как от большинства нелепых условностей. Но снимать очки с Барнаби Котецу не хотел. Кролик должен был решиться сам. Барнаби не смог сдержать полустон-полувыдох, когда Котецу расстегнул его джинсы и достал из белья полувозбужденный член. Барнаби закусил губу, когда Котецу, дразня, провел по головке его члена большим пальцем; когда Котецу смазал ладонь клубничным гелем для душа и, обхватив ствол ладонью, начал ритмично ею двигать, на губах Барнаби выступила кровь. Котецу заметил это не сразу — чуть позже, во время поцелуя. Он почувствовал раскаяние, но после. А тогда он говорил: — Если ты будешь молчать, я никогда не узнаю, нравится ли тебе. Барнаби коротко выдохнул, и от этого выдоха у Котецу потемнело перед глазами. Барнаби нравилось. Чтобы понять это, слова были не нужны. Он должен был решиться, принять себя — не идеального и заслуживающего счастья; ради этого следовало подавить собственные желания. — Конечно, — с показной отстраненностью добавил Котецу, — если ты боишься выдать себя… можем остановиться здесь — на этот раз. — Тут он не выдержал и подмигнул. Почему-то стало легко, захотелось засмеяться, а Барнаби сверкнул очками с нескрываемым негодованием: — Ну уж нет! — Ты все-таки сказал. — Котецу торжествовал; Барнаби приподнялся на локтях и положил руку на его брюки в районе паха. Он действовал, должно быть, не особо уверенно, но из-за нахлынувших ощущений Котецу этого не заметил. — А теперь я послушаю, что ты скажешь. — Барнаби, похоже, был возмущен до глубины души. — И какие странные звуки будешь издавать! Котецу кивнул: — Никогда не любил сдерживаться. Судя по взгляду Барнаби, вызов был принят: той ночью никто из них не сдерживался. Но прежде всего Кролик, чуть помедлив, снял очки. Слова, переплетенные с действиями; это верно, на агрессию следует отвечать силой, если хочешь защитить то, что тебе дорого. Но иногда победу обеспечивают не действия, а слова, сказанные вовремя. Порой можно защититься и защитить, просто поговорив по душам. Миром правят не люди действия, а люди слов — те из них, у кого слова с поступками не расходятся. Котецу никогда не молчал; именно это делало его Героем… хотя не только. Котецу учил не молчать других.