I see fire / we should die together.

мы перед чувствами немеем, мы их привыкли умерять, и жить еще мы не умеем и не умеем умирать. (с)

Чонин все свое детство провел в маленькой лавке своего отца, помогая тому пересыпать порошки, процеживать снадобья и высушивать травы. В небольшом помещении всегда было мало света, бледно-желтого, от мутных ламп, свисающих с деревянного реечного потолка. Специфический запах, сладко-гнилостный, забивался в нос - и ощущения эти были похожи на те, что Чонин испытывал, засовывая бусинки в ноздри, когда был совсем маленьким. Этот запах, как бусины, скатывался в легкие, отчего те день ото дня тяжелели, заставляя дышать чаще и глубже. Черный рынок, на котором работал отец был скрыт от посторонних глаз густой растительностью и покрыт плотным сизым туманом от расположенных вблизи болот. На его территории слегка пахло тиной, а в моменты затишья было слышно, как наперебой квакают лягушки. В каждой лавке обязательно был ребенок - помощник по хозяйству. И очень часто они все вместе убегали на болота, чтобы беззаботно делать свистульки из осоки и ловить головастиков, за что каждый раз получали нагоняй - детям не было интересно заниматься делами вместе с родителями. Чонин рос, как растет дикая осока, стремительно и бесконтрольно. С каждым днем нрав его становился резче и острее. Фразы, срывающиеся с языка, хлестали и осаждали каждого, кто осмеливался перечить. Веселый беззаботный мальчишка вырос непреклонным и жестким, словно гранит с необработанными краями. Гроза поселения. Гордость отца. Но было в Чонине и то, что скрывалось от посторонних. У Чонина было большое доброе сердце. Взращенный природой лучше, чем вечно занятыми родителями, он был сентиментален. Проводить время в лесу, скрываясь от крупных дождевых капель под глянцевыми листьями многовековых папоротников, нравилось ему гораздо больше, чем в окружении сверстников или же на рынке, провонявшем контрабандой. К двадцати годам Чонин понял, что браконьеры поставляли продавцам не только всякие травки, камушки и перья невиданных птиц. Особым товаром были люди. Их привозили связанными, в клетках, словно диких зверей. Чумазые, худые и с гематомами на дрожащих телах они смотрели загнанно, с мольбой. Глаза их блестели от ненависти и слез, а зубы были настолько плотно стиснуты, что, казалось, они сотрутся в пыль. Какую бы сильную боль, моральную ли, физическую ли, они ни испытывали, уста их не пропускали ни единого звука. Их прятали в подвал, и Чонин больше никогда их снова не видел. Со временем он узнал, что люди эти не простые. Они живут в вулканах, скрываясь в них от внешнего мира словно в крепостях. Раз в двадцать лет специально обученные охотники совершают налет на вулкан, убивают десятки несчастных людей и забирают у них самое дорогое - сердце вулкана - молодого юношу или девушку, в чьем сердце заключена вся жизненная энергия, вся сила и мощь, благодаря которой в мире и гормонии живет целая община. ;; Люди вулканов очень красивые. И красота их совершенно особенная и таинственная. Чонин понимает это, когда, в очередной раз гуляя по лесу, сталкивается с высоким худощавым юношей: его черные, словно зола, волосы блестят синевой под рассеяными солнечными лучами; белая кожа, идеально гладкая и мягкая на вид, похожа на дорогой фарфор ручной работы; а глаза абсолютно невероятные - Чонин таких никогда прежде не видел - они серые как гонимый ветром вулканический пепел, и окружающий мир отражается в них так ярко и полно, что от восторга перехватывает дыхание. Движения его плавные, легкие, так по водной глади движется лист, сорвавшийся с дерева. Он садится на корточки так, что высокая трава скрывает его почти полностью, и длинными тонкими пальцами разбирает наложенные кучей и что-то скрывающие ветки. Чонин подходит ближе, осторожно переступая мелкими шажками, чтобы остаться незамеченным. Он кажется себе исследователем, оказавшемся за гранью реальности и допущенным до самого таинственного и волшебного. Дыша тихо и через раз, он подходит почти вплотную, но ветка под его ногой предательски ломается, разрезая тишину оглушительным треском. Незнакомец пугается и вскакивает на ноги, прижимая к груди какой-то сверток, обмотанный черной тканью. Он смотрит на Чонина огромными от страха глазами и, кажется, даже не дышит. — Не бойся, — спохватывается Чонин, выставляя вперед руки, — Я тебе ничего не сделаю, правда. Меня зовут Чонин. Протянутую для знакомства руку незнакомец оглядывает с недоверием. Он подходит совсем близко и самыми кончиками пальцев ощупывает чониново лицо - открытый лоб, переносицу, скулы, впадинку между носом и верхней губой, подбородок, спускается прикосновениями на напряженную шею и через кадык к впадинке между ключицами - Чонин кажется ему совсем не таким, как все те люди, к которым он привык: у него взъерошенные выгоревшие на солнце рыже-красноватые волосы; смуглая кожа, покрытая легким конденсатом от лесной влажности и карие глаза с прожилками золота вокруг расширенного зрачка. — А я Сехун, — шепот обжигает самый уголок приоткрытых губ, и легкий поцелуй расцветает на коже нежным ароматным бутоном. Чонина словно током прошибает, а вдоль позвоночника бежит крупная дрожь. — Зачем ты сделал это? Сехун улыбается так, что глаза его становятся похожи на полумесяцы. На его бледных щеках выступает легкий розовый румянец, и Чонин готов поклясться, что это самое красивое, что он когда-либо видел. — Я подарил тебе удачу и счастье. Сверток в его руках шевелится, и из-под черной ткани показывается маленькая рысья мордочка. Котенок смешно шевелит носиком и ушками с забавными кисточками. — Его маму убили охотники, — говорит Сехун, зарываясь пальцами в шерстку на макушке, — Я забочусь о нем, пока он не сможет твердо стоять на ногах. Чонин повторяет это незамысловатые движение и пальцы их на секунду соприкасаются. Котенок прикрывает глаза и поднимает голову навстречу ласке. — Совсем еще кроха. Он же может просто замерзнуть ночью. Сехун качает головой и поправляет черную ткань, тонкую и полупрозрачную. — Это магмовый шелк, в нем никогда не замерзнешь. Люди вулканов удивительные. Они словно выше всего того, что происходит среди простых людей. Чище. Они притягивают, и влюбится в них совсем ничего не стоит. Чонин читал, наверное, больше сотни легенд и сказок о том, как увидев однажды одного из них, навсегда теряешь покой. Чонин ведет тыльной стороной ладони по красивому фарфорово-белому лицу, одновременно прижимая к себе стройное тело, обхватывая талию; прижимается лбом ко лбу так, что их ресницы переплетаются, и жест этот настолько интимный, что в ушах словно образовывается пробка, а мир сужается до них двоих. — Сехун! Сехун! Взволнованный бас доносится издалека вместе с порывом прохладного ветра. Сехун оставляет легкий поцелуй на теплой смуглой щеке прежде, чем отстраниться. Он вкладывает в руки Чонина мяукающий сверток и смотрит так, что все внутри горит и обращается золой. — Завтра. На этом же месте. Всего на несколько мгновений он сжимает пальцы Чонина, скрываясь за кронами многолетних деревьев. Ветер доносит до укрытой сумерками опушки лишь обрывки диалога: — Ты что, с ума сошел?... —...тебе нельзя уходить далеко от вулкана... —...особенно сейчас, когда ты лакомый кусочек для охотников... Сехун смеется. Так искренне и беззаботно, что на душе Чонина теплеет. — Перестань, Чанель... Голоса отдаляются, становятся тише и приглушеннее, и Чонин прислушивается. И то, что он слышит, вызывает у него по-настоящему счастливую улыбку. —...а знаешь, Чанель...

—...я, кажется...

...влюбился.