Мальчик не на одну ночь.

Папочка был для него, как пища для людей, которая дает силу. День за днем Гарри был не то слаб, не то силен. И счастье было лишь в нем — Луи. Это имя принято произносить не иначе как по-королевски, да и по-иному не дозволено. Оно с трепетом слетает с уст каждого, кто видел его хотя бы лишь раз. И это видение можно сравнить только с прекрасным, потому что Луи Томлинсон был таковым. В буквальном смысле этого слова. Головокружительное сочетание грубости поступков, неистового влечения и, словно сошедшей с небес, красоты, выраженной в его голубых как морская волна глазах. Ему не было равных. Казалось, кометы, звезды и прочие небесные светилы меркли, а все самые твердые льды, тысячелетиями прикованные к берегам Северно-Ледовитого океана, таяли перед его природным обаянием. Для этого человека нет ничего невозможного. Вопрос стоял лишь в том, насколько сильно он чего-либо хочет. Однако, вся прелесть состояла в честности, которую так любил Луи. Резкость его слов, щедро приправленных философией и правдой, раскрывала чужие рты в изумлении. Это был тот самый тип людей, который без угрызения совести мог выдернуть вилку из розетки, «спасая» близкого от клинической смерти. Самовлюбленный, самоуверенный, сумасшедший — и даже этого не хватит, чтобы достаточно точно описать «дьявола во плоти». Но Гарри, простому подростку с огромной тележкой семейных неурядиц и мальчишечьей свежестью, в которой уже лет так десять нуждался старший мужчина, хватило смелости разрушить эту неприступную крепость во имя любви, найти золотой ключ к его сердцу, войти и запереть за собой дверь. Была лишь одна проблема — секс. В этом городе нет ни одной души, которая бы не знала, как выглядит постель Луи Томлинсона. Нет ни одного парня, который бы закрыл дверь чужой квартиры, не улыбнувшись на прощание. Нет ни единого запрета в том, в чем Луи, потеряв свою девственность в пятнадцать, увидел свой смысл жизни — в сексе. «Запомни, бизнес — это когда ты ебешь, либо тебя. Но сейчас ты со мной, поэтому второе тебе больше подходит», он хитро шептал это на ухо своему очередному бизнес-партнеру, с которым его новоиспеченный музыкальный лейбл заключал какой-нибудь крупный контракт, когда коллега громко стонал, прижав ноги к груди. Сегодняшний день ничем не отличался от всех предыдущих, которые Томлинсон, в компании своих сумасшедших друзей и мужа, как всегда проводил в давно ими излюбленном гей-клубе «Вавилон», ставший для него вторым домом. Величественной крепостью, выход из которой был не раньше, чем поздней ночью, когда звезд на черном, как смоль, небе станет намного больше, чем в полночь, и уже трахать будет просто некого. Луи и Гарри никогда не ограничивали себя в выборе партнеров на одну ночь, но ни телефонных номеров, ни повторных встреч, ни поцелуев с кем-либо другим, не должно было быть. Таковы правила свободных отношений, без которых тридцатилетнему Луи, бессовестно расстегивающему ширинку перед каждым вторым жителем этого города, было уже просто не обойтись. Когда минутная стрелка на часах пересекла двенадцать, грязные танцы, откровенный секс на публике и неутомимые разговоры о подтянутых стриптизерах, которые эхом доносились из каждого уголка огромного зала, по-прежнему продолжались. Клуб тонул в ярких софитах, громких миксах диджеев и литрах спермы, которой здесь было, как всегда больше, чем выпивки. Двери подвального помещения открывались столько не перед теми, кто желал просто потанцевать, сколько перед теми, кто находился в поисках незабываемой ночи, пытаясь разрядить себя после тяжелых трудовых будней. I will survive* звучала в каждом уголке одноэтажной крепости, чему Луи был несказанно рад и даже сам подпевал. Эта песня возвращала его в то время, когда практически никого из присутствующих здесь и в планах еще не было. Но она была тем самым якорем, который забрасывал его в далекие, но по-своему уютные двухтысячные*, о которых ему рассказывали всеми давно забытые фильмы. Томлинсону казалось, что он готов отдать все свои богатства, лишь бы окунуться с головой в жизнь того времени. Но все мы знаем, что время — это самое драгоценное сокровище на этой земле, которое человеку по-прежнему неподвластно. И это был тот самый случай, когда можно даже и не просить у волшебников о такой роскоши в рождественскую ночь. Мужчина затерялся в многочисленной толпе, которая уже давно впитала в себя запахи секса и водки. Обнаженные мужские тела то и дело, что терлись о него, когда Луи пытался пробраться через толпу. Мужчина был одним из тех самых счастливчиков, которого любили и хотели абсолютно все. И он хотел их всех, но любил только одного — Гарри. Музыка с легкостью несла их на своей большой волне и вселяла необыкновенное ощущение счастья. И все бы ничего, только вот Гарри, ревность для которого была главной частью любого веселого банкета, заметил своего мужа, в компании некого темноволосого юноши. Они находились в эпицентре большой вечеринки: полуголые, возбужденные и потные. Тот, жадно прикусив нижнюю губу, держал член Луи в своих руках и смотрел ему прямо в глаза. — Гарри, он любит только тебя, запомни, — тот почувствовал, как горячее дыхание его друга Найла опалило нежную кожу где-то в области шеи. — Ты же знаешь этого придурка, для него это всего лишь трах. — Помнится, ты мне когда-то уже говорил о том, что он не верит в любовь, а верит только в секс. И что из этого вышло? — его кудри переливались разноцветными световыми лучами, тело совсем не слушалось, а внутри, черные кошки, кажется, расцарапали всю душу до самых больных ран, когда его взгляд пал на своё обручальное кольцо со значимой для них обоих гравировкой «always in my heart». В реальности, привыкнуть к тому, что его мужчина будет иметь еще целую толпу парней, включая кудрявого, оказалось не так просто, как показалось на первый взгляд, когда два тела, спрятавшись под белым пуховым одеялом, устроили себе вечер обещаний, однажды. Реальность всегда отличается от наших представлений. И она просто вырывала у него всю радость бытия. — Отошел от него, — мальчик схватил парня, на чьей шее висела золотая подвеска с буквой «z», за волосы, от чего тот поперхнулся и достал член изо рта. — Послушай, малыш, в очередь. — Гарри, пожалуйста, дай мне кончить, — даже не открывая своих глаз, Томлинсон вернул припухшие губы парня в прежнее положение и обрадовался новому ощущению тепла и безмерного удовольствия, которое, вытирая колени в кровь, дарил ему тот самый юноша по имени Зейн. — Да эти пять лет для тебя ничего не значили и плевать ты, сука, хотел, что мы уже женаты! — Зайн, не отвлекайся. — Но я не Зайн, я Зейн. — Зейн или, как там тебя? Я сегодня кончу или нет? Если бы Луи все-таки не открыл глаза, не взирая на долгожданный оргазм, который сулил ему сделать обратное, то он так и не заметил бы, как его парень, ныне муж, с неописуемой злостью и ненавистью покидает этот клуб, толкая всех на своем пути. — Милый, — мужчина горячо поцеловал так называемого «парня на одну ночь» на прощание, — я вернусь, чтобы кончить тебе на лицо, никуда не уходи. Было бы неудивительно, если бы в ту ночь проходили съемки погони главных героев Луи и Гарри для какого-нибудь боевика с бюджетом в миллионы долларов. Но это была обычная гонка двух влюбленных идиотов, которые никак не могли поставить все точки над «i». Полная луна освещала маленький отдаленный квартал, служащий небольшой страной для местных геев. Кирпичные стены больших и малых домов скрывались за огромными зелеными кустами и радужными вывесками разных гей-баров и кафе. Ночной ветер перебирал волосы обоих и развевал их мятую одежду на лету. Парни бежали так, как обычно бегает банда подростков-наркоманов от полицейских. И как бы Луи не старался криками остановить второго — все тщетно. Поэтому, ему ничего и не оставалось делать, как задыхаясь, бежать без оглядки. — Все-таки догнал, блять, — Гарри, прекрасно зная, что вырываться из крепких рук уже просто бесполезно, все же попытался освободиться от Луи. Строгий папочка шлепает своего непослушного мальчика. Звучит как название семиминутного порно на сайте для взрослых, не правда ли? Но это не какой-нибудь дешевый фильм для взрослых, а уму непостижимая реальность. Последний раз Гарри был хорошенько отшлепан за то, что разбил дорогую фарфоровую вазу в их доме. И, честное слово, тогда он был готов разбить всю, что есть в доме посуду, чтобы быть наказанным снова. Когда Луи ладонью коснулся этих, давно изученных со всех сторон, ягодиц, скрытых под плотной тканью потёртых джинсов, радости второго не было предела, а эти возбуждающие шлепки продолжались, перемешавшись с хриплыми стонами. — Лу, я больше так не буду, отпусти меня. — А волшебное слово? — Пожалуйста. — Ответ неверный. — Пожалуйста, папочка. Той улыбки, которая так мило расплылась на лице Гарри, когда мужчина прижал его к своему паху и обхватил руками так крепко, что тонкие дорожки вен рельефно выпирали, так никто и не увидел. Кудрявому так хотелось дотронуться хотя бы до одной, самой большой венки, да провести по ней пальцем и почувствовать всю радость своей маленькой слабости. Но он был словно бабочкой, застрявшей в огромной паутине. Чужие руки моментально окружили его запястья, оставляя за собой красные больные следы. И как бы юноша не старался доказать, что ему это вовсе не нравится, вырываясь из рук, выбраться было почти невозможно. И, если не врать самому себе, то и не хотелось. — Ты был в моей постели не один раз, — горячее дыхание, будто языками пламени, коснулось уха младшего, — от меня бежать уже бесполезно, — Томлинсон перевернул второго лицом к себе, и по привычке, не спрашивая разрешения, впился в розовые лепестки губ, которые обязательно бы прыснули сладким соком, если бы они были садовыми вишнями. — Вали к этому Зейну и оставь меня в покое. — Кто-то забыл о том, что у нас свободные отношения, и мы можем делать почти все, что захотим. — Но мы уже пара, черт побери, мы помолвлены! — Гарольд, — шептал на ухо Луи, снова переворачивая второго спиной к своей груди. — Мы непростая пара, — застегнутых пуговиц на рубашке становилось с каждой секундой все меньше, — Мы голубые, понимаешь? — мужчина расстегнул чужую ширинку. — Я голубой, ты голубой. Мы все голубые... Над ними уже давно почернел небосвод, а с любимым «Вавилоном» их разделяла целая улица. Парни были окружены высокими стенами жилых домов, которые окунулись в мир Морфея, и железными лестницами. Эта местность была похожа на какой-нибудь опасный район, в которых обычно сражались супер-герои самых разных комиксов. Но здесь не было Бэтмена или Черепашек-ниндзя, сражающихся со злом во имя добра. Нет. Здесь были только тяжело вздыхающих два тела Луи и Гарри, которым было суждено лежать на капоте старого ауди и заниматься любовью. — Нам не нужно имитировать жизнь натуралов для того, чтобы показать, что мы не только трахаемся, — грубые мужские губы коснулись нежной кожи шеи, которая пахла черникой. — Нам не надо думать о том, кто повезет ребенка в школу, и каждый год ходить с радужными флагами на гей-параде, чтобы бороться за право быть счастливыми, — штаны Гарри вместе с боксерами уже валялись где-то на асфальте, а большие руки, от которых так приятно отдавало холодом из-за нескольких колец на пальцах, трогали его член. Когда, налившийся горячей смазкой, член оказался внутри - это ощущение называлось не иначе, как долгожданным счастьем. Слишком пошлое звучание от толчков становилось все громче, а уровень адреналина повысился, увеличивая их скорость. На члене Гарри набухли венки, когда его трогала чужая ладонь. Больные следы от укусов острых зубов, окаменевшие два члена, которые с каждой секундой приближались к желанной разрядке и эти стоны. Казалось, для двух грешников уже давно подготовлен отдельный котел в аду, а священник им никогда этого не отпустит, но как говорится: пусть все катится к черту. Есть в жизни моменты, ради которых время все же останавливается. Стрелки часов этого времени прекращают двигаться буквально на считанные секунды, чтобы дать человеку маленькую вечность, способную подарить самые лучшие ощущения в этой жизни, возносящие его к белоснежным облакам и морским чайкам. Сжатые в кулаки, руки младшего разжимаются, оставляя за собой невидимые царапины на поверхности авто, а подтянутое обнаженное тело старшего мужчины позади быстро толкается, управляя этой самой вечностью. Им не хватит и тысячи поцелуев, и стольких же ощущений полета в космос, чтобы показать друг другу, как они любят. Им всегда будет недостаточно. — Потому что мы уже счастливы. Ты есть у меня, — он толкнулся еще раз, коснувшись простаты, от чего Гарри дернулся и всхлипнул. — Я есть у тебя. — Я сейчас… — Подожди меня, не кончай. Я сказал, потерпи, — укусов на шее и плечах второго становилось все больше, а долгожданный момент был вот-вот близко. — Лу, я почти кончи… а-ах, твою мать! — Это и есть счастье, — прошептал Луи, зажмуриваясь и открывая рот в немом крике от боли, когда сперма полностью заполнила мальчика, и это значило, что кончили они одновременно. Уголки его губ приятно сомкнулись, когда худощавое бледное, как парное молоко, тело трясло от нахлынувших ощущений удовольствия и, так называемой, вечности, ради которых время остановило свое движение вперед. Они и сами не знают, были ли слышны их стоны кому-нибудь на улице, но в тот момент им было уже настолько наплевать, что Луи и Гарри были готовы стонать изо всех сил, заявляя всему миру, что им хорошо до безумия. Любовь Луи — быть всегда главным везде, где только можно, говорила о том, что эти детские стоны были в его списке одними из самых желанных вещей в этой жизни. Тело обоих приятно покалывало, а температура окутывала в свои объятия их так сильно, что, наверное, зашкаливала все возможные нормы. Но как же им было наплевать... — И где бы я ни был, с кем бы я ни трахался… Гарри, послушай. Вечером, когда двери «Вавилона» будут уже закрыты... Луи делал все, что он мог сделать. Отдать частичку себя в виде любви, которой, как ему казалось раньше, никогда не суждено было случится. Когда время быстрыми шагами шло дальше, а оргазм уже отплыл от берегов их океанов обратно в свое плавание, он знал, что он сделал это из-за большой любви. Мужчина всегда знал, что секс — это главное решение всех проблем. И сейчас, после полуночи, когда обмякшее тело, словно трупом, лежало на капоте чужого авто, а кожа, покрываясь мурашками, требовала новой порции горячих прикосновений и поцелуев, он решил свою проблему. — ...я буду возвращаться к тебе, к своему мальчику не на одну ночь.