Научи меня танцевать +521

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Фрай Макс «Лабиринты Ехо; Хроники Ехо; Сновидения Ехо»

Основные персонажи:
Макс (Ночное Лицо Почтеннейшего Начальника Малого Тайного Сыскного Войска), Шурф Лонли-Локли (Мастер Пресекающий Ненужные Жизни)
Пэйринг:
Шурф Лонли-Локли/Макс
Рейтинг:
PG-13
Жанры:
Романтика, POV, AU
Предупреждения:
UST, Элементы гета
Размер:
Мини, 17 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«За оглушительность нежности.» от Anna_i
«За необычайную реалистичность!» от Тезя
«За невероятную поэтичность» от Саншайн
«За поцелуй и чувства*-*» от lovetransformers
«Великолепно!» от Shawnie.
«За ноги и сдержанность!» от палаша
«Так волшебно и невероятно» от Sas Fleet
«Выше всяких похвал!» от Lunyash
«Шикарно, Шикарно, ШИКАРРРНО!» от Юлия_Ф
«Потрясающе!» от Тётушка Юки
... и еще 2 награды
Описание:
Джуффин хочет, чтобы Макс отправился на приём к королю. А с Джуффином, как известно, спорить бесполезно. Макс понимает, что единственный способ не ударить в грязь лицом — научиться танцевать. Только кто ж его научит за три дня до приёма?
Любовное разочарование и неожиданное обретение прилагаются.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
За идею фанфика и вдохновение спасибо замечательным скетчам по шурфомаксу автора Deni Vidro. Посмотреть их можно здесь: http://vk.com/photo-47732201_369582685, http://vk.com/photo-47732201_369230845, http://vk.com/photo-47732201_369118511

**Таймлайн:**
Начало «Лабиринтов Ехо». Более точно не может сказать даже автор, потому что момента, в котором сохранены все условия, кажется, не существует.
9 июня 2015, 16:24
      — Не будь занудой, сэр Макс. Король хочет посмотреть, кто в считанные дни поставил на уши половину Ехо. Вполне понятное желание.
      — Джуффин, посмотрите на меня, куда мне во дворец? Я сегодня случайно спросил у Мелифаро, что такое Хонхона. К счастью, он решил, что я пошутил. А ведь я не шутил!
      — Теперь ты знаешь, что такое Хонхона. А потому можешь спокойно идти к королю, — невозмутимо заявил Джуффин. — Макс, Гуриг хочет, чтобы ты пришёл на этот приём. Против его желаний я пойти не могу. То есть могу, конечно. Но на этот раз не буду.
      Наша беседа протекала в таком ключе уже минут двадцать. Джуффину нечем было заняться, поэтому он старательно делал вид, что не зря занимает кресло начальника. А меня крайне смущала перспектива посещения открытого королевского приёма, о чём я прямо ему заявил. С таким же успехом я мог сказать это его шкафу.
      — Что я буду там делать? — убеждал его я. — Прятаться в тёмном углу? Развлекать гостей короля своим перепуганным видом? Смотрите все, сэр Макс из Пустых Земель, настоящий живой дикарь. Можно подойти и пощупать.
      — Да почему ты так разнервничался, Макс? Это обычное увеселительное мероприятие. От тебя никто не станет ничего требовать. Люди на королевских приёмах знакомятся, общаются, веселятся, танцуют. Найди себе пару, если так боишься остаться в одиночестве в тёмном углу.
      — И танцевать с ней, — саркастически отозвался я.
      — Именно, — жизнерадостно подтвердил Джуффин.
      — Я не умею танцевать, — огрызнулся я.
      И тут мой протестующий мозг заметил в непроглядной тьме луч света. То есть я внезапно подумал, что на этот приём можно пригласить леди Меламори и таким образом установить с ней более тесные отношения, к чему я давно стремился. Поверхностно оглядев эту мысль, я пришёл к выводу, что она недурна, поэтому с неохотой свернул митинг протеста в голове и уже более миролюбиво добавил:
      — Ладно. Вам же потом оправдываться перед королём за то, что притащили в цивилизованное общество дикаря.
      — Я с этим как-нибудь справлюсь, — заверил Джуффин.
      

***


      Идея пригласить на королевский приём Меламори нравилась мне всё больше и больше. Эта милая маленькая леди почему-то меня боялась. Я считал, что на самом деле не так ужасен, как она себе вообразила, и вылечить её страх можно очень просто — познакомиться ближе. Такая перспектива меня вполне устраивала. Приём же был идеальным местом для первого шага в этом направлении: вроде как официальное мероприятие, но я рассчитывал на то, что, расслабившись у короля, леди станет ко мне благосклонней. Нужно было только произвести правильное впечатление и не ударить в грязь лицом. Вот с этим как раз намечались проблемы. В королевских дворцах мне бывать не доводилось, поэтому я понятия не имел, как вести себя на приёмах у коронованных особ. Конечно, я предупредил Джуффина о своих варварских манерах, но производить впечатление дремучего дикаря в обществе Меламори было стратегически неправильно. Впервые в жизни я жалел о том, что не умею танцевать. Танцы решили бы несколько проблем одним махом: во-первых, они были отличным ответом на вопрос, чем заниматься, во-вторых, они позволяли избежать общения с гостями, чью утончённость мои манеры могли бы задеть, в-третьих, они обеспечили бы тесное и совершенно законное взаимодействие с Меламори. Самая осторожная женщина не станет шарахаться от прикосновений мужчины, если того требует танец. Я огорчённо вздохнул. Мечты мечтами, но научиться танцевать за три дня я никак не мог. Я даже дошёл до размышлений о том, не практикует ли кто-нибудь в Ехо систему частного преподавания, но вскоре отмёл эту мысль. Наверное, в этом городе мог найтись человек, который давал бы что-то наподобие индивидуальных уроков танца, но если к такому человеку заявится грозный сэр Макс, то вряд ли можно рассчитывать на продуктивный результат. Нет, отказать-то мне вряд ли отказали бы. Но я сомневался в эффективности обучения, в процессе которого учитель будет шугаться и без того стесняющегося ученика. Сомнений в том, что я буду стесняться, не было никаких: при слове «танцы», произнесённом в моём присутствии, я автоматически начинал чувствовать себя бревном повышенной твёрдости.
      — Тебя что-то беспокоит, Макс? — неожиданно раздался вопрос.
      — Я танцевать не умею, — буркнул я.
      И сообразил, что вопрос прозвучал за пределами черепной коробки. Растерянно оглянувшись, я увидел Шурфа Лонли-Локли, который бесшумно появился в Зале Общей Работы. Я-то думал, что все давно разбежались по домам: в Ехо приближалась ночь, а я по традиции сторожил территорию Тайного Сыска.
      — Разве стоит из-за этого беспокоиться? — удивился Шурф. — Научиться танцевать несложно.
      Я скептично на него посмотрел. Мне всегда казалось, что люди неспроста учатся танцевать с детства и годами занимаются этим видом самоистязания. Но Шурф сказал так, как говорит математик, у которого спросили, сколько будет дважды два.
      — А ты умеешь?
      — Конечно.
      Я понурился. Забыл же, с кем разговариваю. Естественно, Шурф умел. Танцевать он умел, петь он умел. Хотел бы я знать, существует ли что-то такое, чего он не умеет или о чём не знает. Небось танцует он так же великолепно, как и поёт. Я слабо улыбнулся, вспомнив его серенаду под своими окнами. Она была разрывом всех шаблонов: я никак не ожидал, что в один прекрасный день удивительный мужчина с божественным голосом будет петь мне — мне! — серенаду. Будь я девушкой, немедленно растаял бы и влюбился в него. Вот ему бы давать частные уроки — от желающих отбоя бы не было. К тому же с ним спокойно; наверное, будь он учителем танцев, я забыл бы даже о стеснении. Всё равно ему безразлично, в чём именно заключается несовершенство находящегося перед ним существа — в чём-то да заключается. На фоне такого равнодушия и сам забываешь о том, что своих недостатков полагается стесняться.
      — Ну почему ты не можешь меня научить? — вздохнул я.
      — Кто тебе сказал, что не могу? — удивлённо спросил он.
      Я озадаченно на него взглянул. Шурф смотрел непонимающе, мол, глупое какое предположение. Постойте-ка, он это серьёзно?
      — Ты хочешь сказать, что можешь научить меня танцевать?
      — Могу, конечно. У тебя подвижное, гибкое тело, необходимые для обучения слова тебе хорошо известны. Не нахожу в этом ничего сложного.
      От такой вопиющей практичности я растерялся окончательно.
      — Я, вообще-то... Тут Джуффин сказал, что мне позарез нужно явиться к королю на приём, и я подумал, что хорошо бы на таком мероприятии уметь танцевать. Но приём через три дня, и вряд ли мы успеем...
      — За три дня вполне можно научиться танцевать, Макс. Если начать немедленно.
      — Немедленно — это как?
      — Слово «немедленно», согласно толковому словарю, означает «в данный момент», «сию минуту», «непосредственно сейчас», то есть предполагает очень незначительный промежуток времени между высказыванием намерения и воплощением его в жизнь.
      Наверное, вид у меня был очень глупый, потому что Шурф вышел на середину Зала Общей Работы и сказал:
      — Здесь будет удобней. У окна места недостаточно.
      — Но ведь поздно уже. Тебя же дома ждут, — сказал я, осознавая наконец, что «немедленно» в устах Шурфа означает именно то, что он озвучил.
      — Никто меня там не ждёт, — пожал плечами он.
      

***


      — Насколько я понимаю, ты хотел бы научиться танцевать хейнлайни? — спросил Шурф, когда я растерянно остановился напротив него.
      — Что? — не понял я.
      — Хейнлайни. Макс, неужели тебе до такой степени неинтересна окружающая действительность, что ты не знаешь название самого известного танца?
      — Я знаю вальс. И, вообще-то, думал, что ты меня ему научишь.
      — Вальс? Никогда не слышал. Это танец Пустых Земель?
      Чёрт, я же у нас варвар! Любопытно, что я вечно забывал об этом именно в обществе Шурфа. Вот что значит Истина: даже врать ей толково не получается. Хотя сейчас сравнение себя с варваром соответствовало действительности.
      — Да, он распространён в наших племенах. Люди ходят парами по кругу, а музыка плавная такая, каждому дикарю известна, — объяснил я и попытался напеть, изо всех сил восстанавливая в голове вальсы Штрауса. Поскольку мой опыт пения ограничивался новогодней песенкой в хоре в третьем классе, получилось не то чтобы хорошо. Но Шурф слушал так сосредоточенно, как будто я исполнял сложнейший романс.
      — Исходя из озвученного ритма, музыка должна быть похожа на хейнлайни. Вероятно, вальс — ваша местная разновидность, что в значительной мере упрощает задачу. Хейнлайни — наиболее распространённый танец в Соединённом Королевстве. Его можно танцевать бесконечно долго без особого напряжения, поэтому именно он чаще всего становится основой большинства танцевальных вечеров. Разумеется, случаются исключения, но о них обычно предупреждают гостей заранее, чтобы не знающие других танцев люди не чувствовали дискомфорта. Для исполнения хейнлайни человеку нужна пара. Это является основной причиной популярности танца, поскольку танцующие имеют возможность пригласить симпатичного им человека — знакомого или незнакомого — и пообщаться с ним. Хейнлайни представляет собой движение по прямой линии в сторону с востока на запад и с запада на восток в пределах танцевального пространства. Позиция ног всегда одинакова, позиция рук может меняться. Зависит она от степени твоего знакомства с человеком. Например, если ты видишь этого человека впервые, тебе достаточно коснуться его локтевого сгиба. Попросту говоря, ты кладёшь обе ладони на его локти. Дай мне руку.
      Я протянул Шурфу руку, лихорадочно пытаясь уложить в голове полученную информацию. Неудобно попадать в другие Миры: сначала в одежде разбирайся, потом — в географии, теперь вообще какая-то смесь социологии с этнографией началась. Шурф между тем бережно положил свои лапищи чуть выше моих локтей.
      — Сделай так же.
      Я взялся за его локти, ощущая нелепость происходящего. Всё-таки учиться танцам в тридцать с лишним лет у другого мужчины чрезвычайно странно.
      — Теперь тебе нужно встать так, чтобы твоя левая нога оказалась слева от ног партнёра, а правая нога — между его ног.
      Фраза прозвучала двусмысленно, и я неожиданно смутился. На деле всё оказалось куда безобидней: моя правая ступня оказалась между ступнями Шурфа, а левая — слева от него. Но я всё равно чувствовал себя неуютно. Расплывчатые ассоциации, крутившиеся в голове, не позволяли воспринимать его как учителя; я отчётливо понимал, что рядом со мной находится мужчина. И находится он ближе, чем следовало бы находиться мужчине. Но чего я ждал, в конце концов? Что он будет сидеть на столе и командовать, а я буду танцевать со шваброй? Если в этом Мире водятся швабры.
      Мысль о швабрах расслабила. Он же просто учит меня танцевать.
      — Теперь ты должен переставить левую ногу одновременно с правой ногой твоего партнёра влево. Влево, разумеется, с твоей позиции. Партнёр переставляет её вправо.
      Я неуверенно оторвал ступню от пола и попытался переместить её одновременно с Шурфом. Одновременно не получилось, но Шурф, кажется, ничего другого не ожидал.
      — Теперь то же самое правой.
      Через час я пришёл к выводу, что переставлять ноги — одно из сложнейших занятий на свете. Никакие поимки монстров не могли сравниться с концентрацией, которая требовалась для того, чтобы поднять ногу одновременно с Шурфом. Про то, чтобы поставить её одновременно с ним, я вообще молчу. Всё это время мы просто передвигались черепашьим темпом от одной стены к другой, я сопел от напряжения и пытался не запутаться в ногах. А их внезапно стало чрезмерно много. Даже если брать в расчёт только мои.
      — Грешные Магистры, это невозможно! — запричитал я, когда у меня начало рябить в глазах от мельтешения серебристых узоров на его сапогах и драконьих морд — на моих.
      — Ты просто очень сильно напрягаешься. Расслабь мышцы и дыши ровнее.
      Зато я в полной мере оценил запасы терпения Шурфа. Не представляю, что сделал бы с идиотом-собой, окажись он рядом. Идиотом, который не умел отличать верх от низа, восток от запада, дверь от окна, не понимал простейших слов и постоянно спотыкался на ровном месте. Я бы его убил, сжёг, утопил и четвертовал к чёртовой матери. По крайней мере, пару раз точно бы спросил, как он умудрился дожить до своих лет и сохранить на плечах бесполезную голову. Шурф же не то что нетерпения ни разу не проявил — он вёл себя как человек, для которого обучение феерического балбеса танцам в два часа ночи было приятнейшим из занятий.
      — Макс, не нужно так отчаянно за меня держаться. Ты ведь не тонешь.
      — Прости, — я слегка отпустил его руки, в которые действительно вцепился до побеления костяшек. — У меня такое ощущение, что тону. А ты похож на спасательный круг.
      — На что?
      — Это такая штука, которая позволяет удержаться на плаву, дикари часто используют, — вздохнул я, чувствуя, что начинаю уставать нести ему эту чушь про Пустые Земли. — Я хотел сказать, что ты замечательно меня поддерживаешь. Вместо того чтобы ругаться.
      — Ты такие удивительные вещи говоришь, Макс. По какому поводу я должен тебя ругать? Ты ведь учишься.
      Ещё через полчаса мой мозг объявил, что дальше так продолжаться не может. И в знак забастовки перестал различать слова «правая» и «левая». Как выяснилось, без этих слов разбираться в своих ногах я не умел. Как раньше управлялся, не диктуя мышцам, какую ногу переставлять, — загадка. И, когда на мысленную команду «правая» поднялась левая нога, я запаниковал.
      — Правая, чёрт тебя побери! — рявкнул я левой драконьей морде. Морда испугалась и попыталась удрать от разъярённого меня. Правая нога тоже испугалась и кинулась выполнять команду. Поскольку других ног в моём распоряжении не имелось, я свалился на Шурфа, инстинктивно цепляясь за его предплечья и оказываясь в его объятиях. Объятия оказались осторожными и почти ласковыми.
      — Прости, у меня голова уже не работает, — попытался оправдаться я. В мозгах бушевал смерч из ног, танцев и нежности. Казалось бы, при чём тут нежность?
      — Я думаю, Макс, тебе стоит отдохнуть. Завтра продолжим.
      — Да, это хорошая мысль.
      Я ошалело мотал головой, осматриваясь по сторонам и пытаясь сообразить, как попал в Зал Общей Работы и где был до этого.
      — Я посоветовал бы тебе до завтрашнего вечера о танцах не думать.
      — Будет перебор, — согласился я, разбираясь с пространством окончательно. — И, Шурф... Спасибо.
      — Рад быть тебе полезным, Макс.
      Шурф исчез, а я направился в кабинет Джуффина. Дверь не желала приближаться. Через несколько секунд я сообразил, что для успешного попадания в неё нужно идти вперёд, а не в сторону. Ещё две секунды ушли на попытку вспомнить, как это делается. Пошатываясь, я кое-как попал к вожделенной цели — джуффиновому креслу, соорудил себе лежанку и обессиленно свалился на неё.
      Драконьи морды перед глазами ехидно хихикали, серебристые узоры таинственно светились, меня качало словно на волнах, а на локтях всё ещё ощущалась тёплая и крепкая хватка знакомых рук. Она успокаивала. Я довольно улыбнулся, показал мордам язык и уснул окончательно.
      

***


      — Давай для начала повторим вчерашнее, — сказал Шурф сутки спустя, когда мы остались одни в Зале Общей Работы. За окном мерцал фонарь, в Управлении Полного Порядка стояла полная тишина. Я так и не решился расспрашивать Шурфа, почему он не спешит к жене. В конце концов, это было не моё дело. Как ни странно, за сутки голова успела разложить по полочкам всё то нагромождение информации, которое обрушилось на неё вчера, и даже прийти к выводу, что, по сути, поочерёдно переставлять ноги в сторону — не такая уж сложная задача.
      — Представь себе, что я — симпатичный тебе человек. И ты хочешь со мной потанцевать, — Шурф всем своим видом приглашал меня на нашу импровизированную танцевальную площадку.
      — Ты и так симпатичный мне человек, — улыбнулся я, подходя к нему.
      — Мне очень приятно это слышать, — серьёзно ответил он, кладя ладони на мои локти.
      Я с удивлением отметил, что дискомфорта как не бывало. Наверное, за вчерашний вечер я просто привык к этому аккуратному прикосновению, а моё личное пространство решило, что уж кого-кого, а Шурфа впустить можно. Я одобрял решение личного пространства: Шурф вызывал особое доверие, которое вполне тянуло на безграничное, как бы глупо это ни звучало.
      — Попытайся не смотреть под ноги.
      — А куда?
      — На меня. Будет странно, если ты будешь смотреть во время танца не на партнёра, тебе не кажется?
      — Да, действительно.
      Я посмотрел на его серьёзное лицо. Несмотря на бесстрастность, у него был очень тёплый, какой-то бесконечно спокойный взгляд, словно он говорил: «Всё в этом Мире всегда будет в порядке, Макс». И ему нельзя было не верить.
      — Левая, — произнёс он.
      Точно, нога. Я моргнул, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение. Оно стряхнулось, но до конца исчезать не захотело и повисло в воздухе. Я поймал себя на том, что любуюсь его глазами.
      — Подойди ближе, — велело оцепенение голосом Шурфа.
      Я поддался, шагнув к нему и смутно ощущая, что это тёплое спокойствие в глазах напротив — то единственное, чего моим эмоциям не хватает и всегда не хватало для полного баланса. Хотелось окунуться в него целиком.
      — Вчера ты учил шаги, глядя под ноги и наклонив голову, поэтому находился чуть дальше, чем требуется. По традиции локоть танцующих в этой позиции должен быть согнут под прямым углом.
      Я понимал, что Шурф что-то объясняет, а меня унесло в неведомые дали и я ни черта не слышу. Пришлось повторить про себя сказанное им предложение и попытаться распознать слова в нём.
      — Хоть транспортир с собой таскай, — хмыкнул я, обнаружив искомый смысл.
      — Это ещё один предмет, который использует твой народ?
      — Именно, — кивнул я. — Транспортиром измеряют градус угла.
      — Удивительно. Даже в Королевском Университете возникают проблемы с точным измерением этой величины, — сказал он, и его глаза, в которые я пристально всматривался, на мгновение странно блеснули. — Никогда бы не подумал, что на границах Пустых Земель так развита математика.
      Сегодня мы передвигались ещё медленнее, чем вчера. Соображать, как переставлять ноги, не глядя на них, было почти нереально. Приходилось руководствоваться интуицией. Иногда она срабатывала, но такие озарения случались нечасто. В основном я по полминуты раздумывал о том, какая из ног мне нужна, где она находится и куда её девать. Помимо ног, меня отвлекал Шурф. То есть его лицо. За полчаса я успел изучить его досконально, так что теперь без труда мог бы сказать, где у него какая морщинка или где начинается линия волос. Лучше бы я с такой точностью разбирался в своих конечностях, но это чудо случаться со мной никак не хотело. Видимо, причина была в том, что свои конечности я не находил гармоничными и красивыми, в отличие от его лица. Наверное, с определённой точки зрения лицо Шурфа можно было бы назвать идеальным — ровно с той же, с какой можно было бы назвать идеальным самого Шурфа. Вся безупречность отражалась в его чертах. Совершенство в людях мне встречалось нечасто, а точнее никогда, поэтому сейчас я вглядывался в него и пытался запомнить — запомнить, что такая удивительная, выходящая за грань человеческой природы красота всё-таки существует. Я спотыкался, останавливался, путался в ногах, то и дело норовил упасть, но переключить внимание с его лица на свои движения не мог. А он ловил меня, подсказывал, какую ногу нужно переставить, и требовал следить за дыханием. Я совершенно не так представлял себе обучение танцам, но когда это мои представления о чём-либо отвечали действительности?
      — С ногами мы разобрались, — заключил Шурф, когда мы дошли до стены в очередной раз.
      Я был в корне с ним не согласен, но решил промолчать.
      — Слушай, Шурф, ты так и не сказал мне, какая позиция — женская, а какая — мужская.
      — Женская и мужская? — недоуменно переспросил Шурф.
      — Ну да. Танцуют же мужчина и женщина. Я понял, что в танце они равноправны, но вот, например, левой ногой в левую сторону кто идёт первый?
      — Но, Макс, совсем необязательно танцуют мужчина и женщина, — удивлённо моргнул Шурф. — Точно так же могут танцевать двое мужчин или две женщины.
      — Как это? — растерялся я. — То есть я спокойно могу подойти и пригласить на танец незнакомого мужчину?
      Мне вдруг стало смешно от такого предположения.
      — Разумеется. Какая разница, какого пола человек, если он тебе симпатичен?
      Я смешался. Мозг никак не хотел сосредоточиваться на танцах, поэтому экстраполировал эту фразу на другую жизненную сферу. В общем, прозвучала она двояко. Особенно на фоне того, что, как мы выяснили в начале сегодняшнего «урока», он мне симпатичен.
      Чувствуя, что меня заносит совсем не в ту сторону, я поспешно перевёл тему и заодно направление своих мыслей:
      — Так что там с позициями?
      — Вторая позиция используется в тех случаях, когда люди были знакомы раньше, как я уже говорил. Она предполагает более тесное сближение, чем первая, что закономерно. В этом случае есть два варианта: ты можешь положить руки на талию партнёра или на его плечи. Обычно эти положения совмещены, то есть один танцующий кладёт руки другому на талию, а второй первому, соответственно, на плечи. Если ты держишься за талию партнёра, важно не смыкать руки за его спиной, иначе твоя позиция превратится в третью, которая предполагает очень близкие отношения между партнёрами: так танцуют обычно влюблённые или супружеские пары. Сомкнутые за шеей руки тоже говорят о близких отношениях между людьми, но переместиться с плеч на шею ненамеренно затруднительно, поэтому об этом положении сейчас можно не упоминать. Проверь, в каком из возможных во второй позиции положений тебе удобнее держать руки.
      — Ты предлагаешь взяться за твои плечи и талию?
      — А есть какой-то другой способ проверить? — поднял бровь Шурф.
      — Но я не знаю, как класть руки, — попытался оправдаться я, смутно понимая, что просто оттягиваю момент этой самой «проверки».
      — Как тебе удобно. Максимально естественно. На плечи — вот так.
      И на мои плечи легли тяжёлые ладони.
      — Можешь немного опустить руки, если твой партнёр выше тебя.
      Его ладони переместились, осторожно обхватывая и слегка сжимая верхнюю часть моих рук.
      — На талию — так.
      Ладони спустились к талии почти по моему телу: до прикосновения оставалась, наверное, пара миллиметров.
      — Главное правило, как я уже говорил, не смыкать их. Это равносильно признанию во влюблённости.
      Я чувствовал себя так, словно мне не положения рук показывали, а нежно и бережно обласкали. Прямо демонстрация тезиса о том, что пол не имеет значения. Или вывода о том, что Шурф симпатичен мне. Оба варианта одинаково будоражили.
      — Так, хорошо, — попытался я успокоиться и выкинуть из головы неподобающие мысли. И положил руки ему на плечи. Он тут же вернул ладони на мою талию. Не самые подходящие обстоятельства для борьбы с неподобающими мыслями. Я поймал себя на том, что руки Шурфа кажутся мне привлекательными. Мысль, пошла прочь!
      — Правая нога.
      А? Что? Мы уже танцуем? Магистры, куда же так быстро, я ещё не решил проблему рук на своей талии. Пришлось приказать ногам в срочном порядке вспоминать, кто из них кто. Ноги поняли, что мне сейчас не до них, поэтому пошли бодро и правильно. Хватило их, правда, на несколько шагов, потом они снова начали путаться.
      — Куда ты внезапно заспешил, Макс?
      Не мог же я признаться ему, что меня сгрызало волнение и одновременно два противоречивых желания: мне очень хотелось убрать руки с его плеч — чтобы прийти в себя, но одновременно очень не хотелось убирать их оттуда.
      — Сбавь скорость. И разберись с дыханием, в последние минуты оно никуда не годится, — распорядился Шурф.
      Выяснилось, что если пытаться одновременно уследить за ногами, за дыханием и за тем, чтобы руки были более или менее расслаблены, то на волнение оперативной памяти уже не остаётся. Иногда очень удобно иметь мозг, не способный концентрироваться на нескольких задачах сразу. Зато проблема вернулась в полной мере, когда мы остановились у стены. Я в очередной раз замер, глядя на лицо Шурфа, и в тот же миг понял, что он невероятно красив. То ли поэтому я не мог отвести от него взгляд, то ли он мне казался красивым, потому что мне хотелось на него смотреть, но эти факты явно были связаны между собой.
      — Опусти руки чуть ниже моих плеч, тебе ведь неудобно, — отвлёк меня Шурф.
      Я соскользнул руками вниз, стараясь, чтобы это не слишком было похоже на ласку, но в то же время проверяя, понравится ли мне его гладить. Мне понравилось.
      — Правая нога, Макс.
      Я подчинился, подумав, что выполнять его требования, особенно когда они сопровождаются таким лёгким, поддерживающим и увлекающим движением его ладоней, мне тоже нравится. Мне вообще нравились его руки на моей талии. Ноги мгновенно запутались.
      — Прости, — в очередной раз покаялся я, восстанавливая равновесие и тихонько улыбаясь крепко схватившим меня рукам. Предыдущий вывод о них бессовестно подтверждался, даже обдумывать его не пришлось.
      — Не понимаю, почему ты внезапно рассредоточился.
      «Ты меня привлекаешь, и я это только что понял, и это было слегка неожиданно». Я пожал плечами, мол, понятия не имею.
      У стены пришлось признать, что я не вовремя пришёл к такому выводу. Не выдать себя оказалось довольно сложно. Приняв максимально отрешённый и безучастный вид, я перебрался на его бока. Хотелось сжать их крепче. Я мысленно рыкнул на руки и постарался принудить их не делать ничего, о чём пришлось бы потом жалеть.
      — Так? — уточнил я, делая вид, что мне совершенно всё равно, как я к нему прикасаюсь, что это не имеет никакого значения и что я постоянно кладу руки на талии привлекательных мужчин, подумаешь, событие.
      — Так, — ответил Шурф. — Если человек — твой хороший друг, можешь немного передвинуть ладони ему на спину.
      Руки немедленно отправились в указанном направлении, забыв согласовать свои действия со мной.
      — Ты — мой друг, поэтому будет так, — объявил я, оправдывая это своеволие.
      — Хорошо, — тепло ответил он и обнял меня чуть крепче. Пришлось собрать всю силу воли, чтобы не податься вперёд.
      Мозг оказался легко приспосабливаемой, хитрой сволочью. Избыток требующих внимания объектов его уже не смущал. Я умудрялся любоваться Шурфом, хотя изо всех сил следил за движениями, руками и дыханием. Даже ноги сдались и перестали игнорировать указания мозга, послушно выполняя всё, что от них требовалось. Я сообщил организму, что он подлец и ещё поплатится мне за сокрытие информации о непревзойдённом умении концентрироваться в стрессовых условиях. На организм эта угроза не произвела впечатления. Его больше занимало непозволительное удовольствие, которое я испытывал при виде Шурфа и от его прикосновений.
      — И где тебе больше всего нравится держать руки? — спросил Шурф, когда мы закончили очередную дорожку.
      «Везде».
      — Наверное, на талии. Задирать не нужно.
      Задирание рук, конечно, не имело никакого значения, но не мог же я сказать ему, что в таком положении ощущение близости с ним сильнее. У Шурфа едва заметно дрогнул уголок рта. Если он умеет улыбаться, то можете сразу записывать меня в сумасшедшие. К счастью, этого он не умел, и дрогнувшим уголком рта дело ограничилось.
      — Твоя прагматичность превосходит всякие границы.
      — Это ты так красиво обозвал меня лентяем? Ну да, что есть, то есть.
      — Постарайся теперь не отвлекаться и пройти несколько раз, не сбиваясь.
      Это звучало примерно как «Постарайся теперь не отвлекаться и остановить планету, погасить Солнце и решить проблему человеческой смертности», но возражения явно не принимались, поэтому я смирился с жестокой действительностью и честно попытался выполнить рекомендацию. Рекомендация вела себя своевольно: иногда выполнялась, иногда — не очень. Я усиленно с ней боролся, пытаясь склонить её к выполнению. Если бы мне не приходилось бороться ещё и с собственными руками, которые норовили погладить спину Шурфа, было бы значительно проще.
      Нет, на сегодня предельно допустимый коэффициент волнения определённо превышен.
      

***


      К утру, то есть к следующему полудню, я пришёл в себя. Вчерашние эмоции не лезли ни в какие ворота. Неторопливо уничтожая запасы камры в своей спальне, я обдумывал ситуацию и искренне не понимал, что на меня вчера нашло. Конечно, Шурф — мужчина в расцвете сил, но это никак не повод заглядываться на него. Человек пожертвовал своим свободным временем — ночью! — чтобы научить дурака-меня танцевать, а я, видите ли, пользуясь случаем, облапать его пытался. Хорошенькое дело, ничего не скажешь. Счастье, что я вовремя опомнился. Твёрдо решив, что такое больше не повторится, я сконцентрировался на ближайшем будущем, а именно — стал прикидывать, когда и как лучше пригласить Меламори. Все мои достижения сводились к тому, что я научился переставлять ноги синхронно с Шурфом, но даже это умение прибавляло уверенности. Главное теперь — потратить сегодняшний вечер с пользой и научиться у Шурфа чему только можно. Решив вести себя разумно и приложить все усилия к тому, чтобы быть достойным кавалером, я отправился на розыски своей будущей дамы за тридевять земель в тридесятое государство. В Управление Полного Порядка то есть.
      Меламори обнаружилась в Зале Общей Работы в полном одиночестве. Я возликовал.
      — Хороший день, незабвенная! Злодей Джуффин запер тебя охранять его обиталище, а сам смылся получать удовольствие от убийств мятежных Магистров?
      — Хороший день, Макс, — улыбнулась Меламори. — Джуффин у себя.
      — В таком случае Джуффин точно злодей, потому что нельзя обрекать красивых девушек на одиночество в четырёх стенах этого мрачного заведения, когда на улице такой чудесный день.
      — Я, конечно, злодей, — раздался голос Джуффина из-за приоткрытой двери его кабинета, — но тут я никого ни на что не обрекал. Недоволен несправедливостью — займись её устранением самостоятельно, а не возмущайся.
      Иногда мой шеф — самый понимающий и милый в мире человек. Джуффин объявился в дверном проёме и опёрся о косяк, с ехидством глядя на меня. Кажется, насчёт «милого» я погорячился.
      — Незабвенная, не поможете ли вы устранить существующую несправедливость и не составите ли мне компанию в прогулке по Ехо?
      Меламори посмотрела на меня с опаской:
      — Куда?
      — Решительно куда пожелаешь.
      Моя осторожная леди смотрела на меня, неуверенно закусив губу. Её поведение почти забавляло. Меламори перевела вопросительный взгляд на начальство.
      — Что ты смотришь на меня, девочка, я, кажется, высказал своё мнение по этому поводу, — сказал Джуффин.
      — Ладно, пойдёмте… пойдём… Макс. Только давай на Гребень Ехо, мне дальше не хочется.
      Я мысленно фыркнул. Нет, я понимаю, что шляться по безлюдным паркам с малознакомым странным субъектом редкая девушка станет, но почему бы просто не покружить по центру и не посидеть на набережной, например? Как будто если концентрация людей будет меньше, чем один человек на квадратный метр, то я её немедленно украду, свяжу и уволоку в страшный бездонный подвал в своей показательно безобидной квартирке. Ладно, Макс, девушки — существа странные, давно пора это понять. Гребень так Гребень.
      — Куда скажешь.
      На выходе из Управления я галантно предложил Меламори руку. Аккуратная ладошка опустилась на мою так, как будто моя рука была паучьей лапой. Пока она спускалась с крыльца, я поймал себя на мысли, что меня это задевает. Интересно, если мы дойдём до приёма и я приглашу её танцевать, она так же будет держаться за меня? Я не был уверен, что хочу танцевать с человеком, который ведёт себя так, как будто я намерен его изнасиловать в ближайшем тёмном углу.
      Стоп, Макс, сбавь обороты. Попалась тебе осторожная девушка — это не повод злиться. Просто ты чем-то её смущаешь. И вряд ли виновата в этом она, а виноват, скорее всего, ты сам. Поаплодировав себе за своевременное включение мозгов, я решил, что надо брать быка за рога: времени оставалось слишком мало.
      — Незабвенная, скажи, отчего ты меня боишься?
      Меламори стушевалась и метнула на меня смущённый взгляд.
      — Макс, я…
      Такого прямого вопроса она явно не ожидала.
      — Я не знаю, Макс. Я сама пытаюсь это понять.
      — Я ведь не сделал ничего такого, что тебя напугало?
      — Нет! Нет. Ты ни при чём. Я правда не знаю, почему испытываю страх перед тобой. И честно пытаюсь справиться с этим, но у меня пока плохо получается.
      Я тихонько вздохнул. Чем, скажите на милость, я так страшен, что меня боится Тайный Сыщик, Мастер Преследования, которая храбро встаёт на след могущественных и опасных колдунов, которая наверняка способна постоять за себя в схватке со многими противниками, а уж с бестолковым мной и подавно. Я не представлял, как это выяснить. Наводящие вопросы ещё больше выбьют её из колеи, а толкового ответа я так и не получу.
      Увидев вывеску трактира на противоположной стороне улицы, я брякнул наобум:
      — Хочешь мороженого?
      — Что? — удивилась она. — Мороженого? Хочу, конечно!
      Я с удивлением посмотрел на её радостную улыбку. Может быть, всё не так плохо? Может быть, мороженое, Гребень Ехо, королевский приём — и всё наладится само собой? Я почувствовал прилив вдохновения. Надо просто развеселить эту осмотрительную леди — пусть уверится в том, что тип, который несёт такую откровенную чушь, по определению не может быть опасным.
      Поэтому на протяжении следующих полутора часов я изощрялся в генерировании разномастного бреда. Судя по реакции Меламори, вполне успешно. А сама Меламори уплетала третью чудовищную порцию разноцветного мороженого с невоспроизводимым названием. Увидев, что она устала смеяться и немного притихла, я решил, что клоуна пора сворачивать и приступать к делу.
      — Меламори, ты любишь танцевать?
      — Люблю, — слабо улыбнулась она.
      — А что бы ты сказала, если бы я пригласил тебя на танец?
      — Я... Я, наверное, согласилась бы, — неуверенно ответила она.
      Казалось, её занимала какая-то другая мысль. Интересно.
      — Послушай… Я, кажется, поняла, почему боюсь тебя. Ты слишком необычный, Макс, — подняла она виноватый взгляд.
      — В каком смысле? — опешил я.
      — Во всех, — Меламори кусала губы, забыв, что перед ней стоит полтарелки мороженого. — Ты слишком непонятный для меня. Ты постоянно говоришь странные вещи, употребляешь странные слова, ведёшь себя странно... Нет, ты вроде обычно себя ведёшь, как все, но в то же время сильно отличаешься от этих «всех». Ты как будто не отсюда.
      — Я и есть не отсюда. Я с другого конца материка.
      — Нет. Я не это имела в виду. То есть, наверное, это... Я не знаю, как объяснить. Приезжие никогда не вызывали у меня таких ощущений. У них просто другая культура, а ты — ты весь другой. Ты полностью неизвестный, как будто вообще из другого Мира.
      Я нервно усмехнулся. Что бы там ни говорили о женской интуиции, она работает — и ещё как!
      — Это было бы любопытно, но увы, — отдал дань нашей с Джуффином легенде я.
      — Да я понимаю, что это невозможно. Просто я пытаюсь тебя разгадать — и не могу, понимаешь? Ты мне очень нравишься, Макс. Но меня пугают люди, которых я не могу понять.
      — Разве это не повод попытаться их понять?
      — А если у меня не получится?
      — К тому времени как это станет понятно, ты, вероятно, сможешь сказать о человеке самое главное — на что он способен, на что готов, что из себя представляет.
      — Ты не понимаешь, Макс. Я не хочу знать главное. Я хочу быть полностью уверена в поступках человека, хочу уметь их предугадывать. Хочу контролировать отношения, ситуацию. Хочу контролировать свои реакции на поступки человека. А для этого нужно знать о нём всё.
      Я замолчал. Противопоставить этому мне было нечего.
      — Но зачем? — наконец спросил я, хотя понимал, что этот вопрос уже не имеет смысла.
      — Мне так спокойнее.
      

***


      Меламори я так никуда и не пригласил. Оправдывался перед собой тем, что у меня есть завтрашний день и что я могу внезапно отправить ей зов с воплем: «Спасай меня, незабвенная, Джуффин отправляет меня к королю, а мне нужна пара. Ты сказала, что любишь танцевать — пойдём танцевать и веселиться». Я предполагал, что она не откажет и что, возможно, даже будет благодарна. Не исключено, что перестанет бояться меня в какой-то степени. Но всё это резко перестало иметь значение, потому что в глубине души я понимал, что никуда приглашать её не хочу. Ничего непоправимого не случилось, просто дорога, которая казалась до боли правильной, оказалась не той. И я угодил в тупик. Не хотелось связывать себя с девушкой, которая не была готова принять меня прямо сейчас — вот таким загадочным, таинственным, непонятным, каким я был здесь. Да и вряд ли я смогу когда-нибудь соответствовать её требованиям. А изо дня в день видеть, как любимая девушка опасается тебя, — нет, это было свыше моих сил.
      — У тебя что-то случилось, Макс?
      Я поднял голову. Шурф появился как всегда неслышно и неожиданно. Чёрт возьми, у нас же очередной урок танцев. Никакого вдохновения не было. Если мы с сознанием ещё пытались убедить друг друга в том, что к завтрашнему утру передумаем и обязательно позовём Меламори, то подсознание прекрасно знало, что ничего такого не будет. И громко вопрошало, зачем в таком случае учиться танцевать. Признаться, я находил этот вопрос резонным.
      — Нет, ничего особенного, — выдавил я слабую улыбку.
      Шурф смотрел на меня приветливо и внимательно. Как же мне не хватало такого взгляда сегодня днём в трактире от одной пожирательницы мороженого... Я отвёл глаза.
      — Продолжим?
      Он стоял посреди Зала Общей Работы, и весь его отрешённый вид словно говорил: «Моё дело — предложить помощь, которую я с радостью тебе предоставлю, но если тебе она не нужна, то я твои тайны не трону». Хотелось от всей души поблагодарить его и сказать, что это вообще не тайна, а так — ерунда. Была бы тайна — пришёл бы к тебе сразу, потому что к кому же, как не к тебе, с ними идти. Я улыбнулся. Выражать чувства словами не слишком хотелось, а вот поблагодарить улыбкой — самое то. Внезапно я подумал, что раз уж мне попался такой великолепный учитель, то грех его упускать. Кто и когда ещё научит меня танцевать? Воодушевление снова приоткрыло один глаз и с интересом принюхалось к пространству. Я спрыгнул со стола, подошёл к Шурфу и положил руки ему на талию. Тёплые ладони опустились на плечи. Уверенность и аккуратность этого прикосновения так контрастировала с боязливым касанием Меламори, что мне захотелось утонуть в этих объятиях, лишь бы забыть пугливые руки и осторожный взгляд.
      — Ну почему ты не можешь пойти со мной на этот приём? — пробормотал себе под нос я.
      — Кто тебе сказал, что не могу?
      У меня возникло ощущение дежавю. Знакомо подрагивающий уголок рта Шурфа говорил о том, что он тоже помнит, как вызвался на это немыслимое предприятие — научить танцевать бревно по имени Макс.
      — Ты... Ты правда можешь пойти со мной?
      — Не вижу никаких препятствий.
      Я ошеломлённо на него смотрел. Он не просто «не видел никаких препятствий» — он был явно рад. Почему — отдельный вопрос, надо будет как-нибудь его задать. Задавать сейчас его настроения не было, потому что искренняя радость и теплота в глазах напротив проливались как бальзам на душу и думать ни о чём не хотелось. Шурф легонько развернул меня на несколько градусов.
      — Восток — там, — кивнул он в сторону предполагаемого востока.
      — Тебе виднее, — усмехнулся я, с удовольствием обнаруживая, что за ногами почти не нужно следить: они шли сами.
      — Мне виднее? — озадаченно переспросил Шурф, легко подстраиваясь под мою скорость. — А ты разве не чувствуешь?
      — Нет. А должен?
      — Вообще-то, все люди это чувствуют.
      Легенда о варваре из Пустых Земель опять трещала по швам, но у меня не было желания зашивать прорехи. Для этого пришлось бы прятать глаза, придумывать очередную чушь, а я не хотел ни врать, ни тем более отводить взгляд от этих тёплых, красивых глаз. Поэтому наплевал на легенду и неопределённо мотнул головой, мол, все чувствуют, а я не чувствую, что поделать.
      — Ты очень необычное существо, Макс, — заметил Шурф, продолжая всматриваться в меня.
      Почти исчезнувшее чувство опустошённости вмиг вернулось. Все тридцать лет жизни мне хотелось, чтобы меня считали необычным — и вот, пожалуйста, получите. Расписаться не забудьте. Только мне уже не нужен был этот подарок — с такими-то последствиями.
      — Что случилось? — он смотрел на меня внимательно и, кажется, встревоженно, если я хоть что-то понимал в его эмоциях. — Тебе неприятно то, что я сказал?
      Я с ума сойду, если не выясню сейчас раз и навсегда, не смущает ли ещё и его моя «непонятность». Я опёрся о стену, до которой мы как раз дошли: слишком уж боялся услышать ответ.
      — Эта необычность — она тебя отталкивает?
      Шурф воззрился на меня с явным удивлением:
      — Нет, конечно. Необычные люди интересны: они разрушают рамки представлений о человеке как таковом и наглядно демонстрируют гипотезу о том, что ничего невозможного не бывает. Как это может отталкивать?
      Дышать стало проще. Я без особого удивления осознал, что, оказывается, задержал дыхание.
      — А вдруг человек выкинет что-нибудь этакое, чего ты от него не ожидал. Тебя это не беспокоит?
      — Нет. Я предпочитаю решать проблемы по мере их поступления. К тому же «этакое» не всегда — проблема. Зачастую это интересный объект для наблюдений, за который я буду искренне благодарен человеку, сумевшему меня удивить.
      Вероятно, смесь облегчения и благодарности, которые я испытал от его слов, ясно отразилась на моём лице, потому что он подошёл ближе и, пристально глядя на меня, сказал:
      — Понятия не имею, откуда ты взял такие странные предположения, но я хочу, Макс, чтобы ты знал: меня ты ничем не отталкиваешь. Ты мне интересен. Мне нравится твоя необычность, как и многое другое в тебе. И если тебе когда-нибудь будет трудно разобраться в себе, если тебе понадобится поддержка, если ты решишь сделать что-нибудь невозможное, а я подозреваю, что рано или поздно это случится, можешь с уверенностью приходить ко мне.
      — Мне кажется, я в любом случае могу приходить к тебе, — выдохнул я, не в силах справиться с охватившими меня эмоциями.
      — В любом, — серьёзно подтвердил он, глядя мне в глаза.
      Возникло ощущение какой-то странной связи. Как будто вся его серьёзность, вся его теплота, вся моя благодарность смешались в небольшом пространстве между нами, и от силы этих чувств пространство звенело и искрило. Прерывать эту связь очень не хотелось. Зато в голове возникла фраза, сказанная моим голосом: «Ну почему ты не можешь меня поцеловать?» И его такой желанный ответ: «Кто тебе сказал, что не могу?» Я облизнул пересохшие губы. Произнести её вслух решимости не хватало. Я перевёл взгляд на его губы — желание их поцеловать только усилилось. «Макс, пожалуйста, приди в себя, пока не поздно!» — взмолился я. И отчаянным усилием воли оторвал взгляд от его рта. Мгновением позже выяснилось, что смотреть ему в глаза, когда хочется совсем другого, тоже затруднительно. Спас ситуацию, как ни странно, он:
      — Идём дальше?
      — Да, — кивнул я и с некоторым трудом отлип от стены.
      В голове царил такой сумбур, что сделать выводы не получалось. С одной стороны, Шурф вёл себя так, как будто ничего не произошло. Но я категорически не верил, что он ничего не заметил. С другой стороны, если бы он разгадал моё секундное безумство, вёл бы он себя так просто и естественно? Не каждый же день его хочет поцеловать коллега-мужчина. Был ещё десяток равновероятных вариантов, которые я даже сформулировать не мог. Пришлось смириться с хаосом в голове и попытаться переключить, наконец, своё внимание с Шурфа на то, чему он меня учил. Это было сложно, поскольку его ладони по-прежнему находились на моих плечах, чему плечи были чрезмерно рады, а мои руки находились на его талии — и рады всё равно были именно мои руки. Глубоко вздохнув, я велел себя успокоиться и сконцентрироваться.
      — А мы под музыку не будем тренироваться?
      — Завтра и потренируемся. Ночью сложно найти место, где музыканты стопроцентно будут играть хейнлайни.
      Я вовремя захлопнул рот, из которого готов был вырваться вопрос о магнитолах и плеерах. А потом осознал первую часть фразы.
      — Прямо во время приёма?
      — Конечно. Места в Большом Танцевальном Зале хватает.
      Я представил себе эту картину. Мало того что Ночное Лицо Почтеннейшего Начальника Малого Тайного Сыскного Войска будет разговаривать с людьми, как случайно причёсанный Маугли, так оно ещё и учиться танцевать будет на королевском приёме. Повеселятся же гости.
      — Макс, успокойся. Никому никакого дела не будет до того, учишься ты танцевать или являешься признанным танцором Хонхоны. Разумеется, кроме твоего партнёра, но раз мы выяснили, что им буду я, то волноваться тебе не о чём.
      — Откуда ты всё про меня знаешь? — буркнул я, немного успокаиваясь.
      — Далеко не всё, ты и сам осведомлён об этом, — заметил Шурф. — Но у тебя очень выразительное лицо.
      Это был намёк на мои внезапные желания несколько минут назад у стены, или я теперь везде вижу намёки? Пришлось для приличия споткнуться: другого способа спрятать упомянутое выразительное лицо, которое, несомненно, очень выразительно покраснело, я не видел. Споткнулся я не слишком сильно, но меня поймали. Поймали и на мгновение крепко прижали к себе. Я охнул от удовольствия, оказавшись в тёплых объятиях. Это же сойдёт за вскрик от неожиданности, правда? Почему меня так быстро отпустили? Я же не настолько сильно споткнулся. Стоп, какая-то нелогичная последовательность мыслей. «Почему меня вообще поймали? Я же не настолько сильно споткнулся», — вот так правильно. Или я не рассчитал и всё-таки мог упасть? Вдруг Шурф плавно развернул меня у стены. Я растерялся от нового элемента в почти сложившейся структуре танца, но Шурф мягко подтолкнул меня, помогая сделать привычные размеренные шаги.
      — Чтобы не прерывать танец, — объяснил он.
      — Погоди, давай ещё раз, — попросил я, пытаясь прийти в себя. Смесь нового движения и объятий Шурфа совсем не способствовала ясности в голове.
      Просьбу выполнили. Шурф развернул меня, на секунду отпуская, а потом неожиданно обхватил за талию. Кажется, я должен переместить руки на его плечи. Не успел я додумать эту мысль, как вырвавшиеся из-под контроля руки самостоятельно проделали весь путь прямо по телу Шурфа. И захотели отправиться таким же манером обратно. Желательно несколько раз. «Прекрати!» — захотелось взвопить, но кому вопить-то, если прекращать нужно было именно мне. Пришлось ограничиться воплем в голове.
      — А ты действительно почти научился, — сказал Шурф, не обращая ни малейшего внимания на мои обнаглевшие руки. — Темп, в котором мы сейчас идём, соответствует темпу музыки хейнлайни.
      — Да, это оказалось не так сложно, как я думал вначале. Я даже всё запомнил, кроме этого поворота.
      — У него нет чётких особенностей, поэтому я решил, что тебе проще будет понять его в процессе танца. Он может быть любым по величине и размаху, главное — уложиться в ритм. Может быть небольшой и достаточно медленный, как мы сейчас пробовали. Может быть более размашистый и, как следствие, более быстрый. Вот такой.
      Шурф прямо на ходу развернул меня так, что расстояние между нами на мгновение увеличилось на метр, а потом так же резко привлёк к себе. Я почувствовал, где нужно затормозить, но не стал этого делать и на полной скорости влетел в него. И улыбнулся ему в плечо, пока он не видит. Это нечестная игра, ты в курсе, Макс?
      — Да, забыл сказать, что тебе следует вовремя тормозить, чтобы не случалось такого.
      Это было сказано таким равнодушным тоном, что я заподозрил неладное. Создавалось ощущение, что Шурф совсем не против моих разгульных рук и случайных падений, в процессе которых ему приходится меня ловить. Я отчётливо понимал, что если это так, то долго сдерживаться у меня не выйдет. Следовало выяснить этот вопрос, пока моё сумасбродство не ответило на него за меня. Поэтому я решительно наплевал на тихий шёпот разума, который пытался сказать, что мы тут, вообще-то, танцевать учимся, и следующие полчаса внимательно наблюдал за Шурфом в моменты подстроенных попыток упасть. Понять не получалось ничего. Даже того, кто именно подстраивал эти попытки — я или он.
      — Макс, если ты держишь руки на моей талии, то талия находится ниже, — сказал Шурф, когда я окончательно забыл о том, что мы именно танцуем.
      Я воодушевлённо переместил руки ниже. Когда это я отказывался погладить его спину? Как выяснилось мгновением позже, воодушевление оказалось чрезмерным: я слегка не рассчитал расстояние.
      — Не настолько ниже, — прокомментировал Шурф.
      — Прости, — извинился я, неохотно убирая руки с его ягодиц, и попытался хоть как-то объяснить это феерическое хулиганство: — Не могу нащупать твою талию, у тебя лоохи плотное очень.
      — Я могу его снять.
      Твою мать, Шурф! Ты понимаешь, что случится, если я потеряю остатки рассудительности и соглашусь? Кое-как раскопав под ураганом эмоций упомянутые остатки рассудительности, я с трудом выдал:
      — Нет! Не стоит. Мне же привыкнуть надо. Научиться находить за… а… талию.
      — Как скажешь, — ответил Шурф, взял мои руки и аккуратно устроил их на своей талии. Я в сотый раз принялся восстанавливать дыхание.
      А через полчаса, после того как он ушёл, влетел в кабинет Джуффина, захлопнул дверь, рухнул в кресло и потянулся рукой к паху. Всё это категорически выходило за рамки моих представлений о танцах. О том, что это выходило ещё и за рамки моих представлений о хороших взаимоотношениях с коллегами мужского пола, я решил даже не думать. Мозг счёл решение правильным и стал подбрасывать мне картинки из наших танцевальных уроков. Шурф хмурится, Шурф удивляется, Шурф недоумевает, Шурф объясняет, идеальные черты лица Шурфа…
      — Шурф…
      Я кусал губы за то, что они говорят, хотел покусать мозг за то, что он представляет, но остановиться не мог. Мысли о его теле возбуждали так, что кровь шумела в ушах, а удовольствие было таким острым, что я довёл себя до предела в два счёта.
      — Шурф! — застонал я в голос, наплевав на всё и изнемогая от желания.
      Плечи Шурфа, руки Шурфа, спина Шурфа, талия Шурфа, крепкий зад Шурфа…
      — Шурф! Шурф!..
      Острая волна наслаждения прошла по телу, заставляя меня с криком выгнуться. Крик представлял собой всё то же имя.
      Обессиленно лёжа в кресле, я лениво размышлял о том, как в таких обстоятельствах собираюсь танцевать с Шурфом завтра в окружении десятков или даже сотен людей. Ответа не находилось. Лёгкий шорох вывел меня из раздумий о собственном интересном будущем. На шкафу невозмутимо чистил пёрышки Куруш.
      — Ты ничего не видел, ничего не слышал, и запоминать тут нечего, — строго сказал я ему.
      — Нечего так нечего, — отозвался буривух. — Хочу пирожное.
      Шантажист пернатый.
      

***


      Большой Танцевальный Зал замка Рулх начисто разбил все мои представления о больших залах. Даже о больших залах в Ехо, где всякая комната напоминала зал, а зал напоминал футбольное поле. Нет, Большой Танцевальный Зал не напоминал футбольное поле. Он был похож на бескрайнюю степь. Если выложить степь плитами из слегка светящегося камня, похожего на белый мрамор, только гораздо чище, осветить её тысячами дрожащих живых фонарей, испускающих яркий золотисто-белый цвет, и возвести вокруг этого великолепия зеркальные стены и потолок, то получится именно Большой Танцевальный Зал.
      Мы с Шурфом остановились у края гигантского танцевального поля. Наверное, будь здесь в тридцать раз больше людей, всё равно они поместились бы на этом необозримом пространстве, причём у каждого по-прежнему была бы своя танцевальная дорожка. Удивительное зрелище. Каждая пара курсировала по своей прямой, не сходя с неё. Они вправду физически не могли столкнуться друг с другом, и это было прекрасно. Это походило на идеальный, точный, выверенный механизм, исполинское устройство, наполненное ритмом, плавностью и естественностью, ликованием музыки и пространства. И я трепетал от осознания того, что сам могу стать частью этого устройства. Хотя идеальной составляющей, достойной влиться в эту почти совершенную структуру, я себя не чувствовал.
      — Шурф, ты же понимаешь, что я ни черта не смыслю в этой музыке?
      — Я догадываюсь об этом. Пока что просто расслабься и ни о чём не думай.
      — Так странно слышать такой совет от тебя, — улыбнулся я.
      — Есть вещи, о которых нельзя думать, пока не понимаешь их.
      Миг спустя властные руки вовлекли меня в эту самую странную систему из всех виденных раньше. И вроде скорость была небольшой, вроде я помнил все движения, но огромный, казавшийся мне отсюда бесконечным зал, слепящий, разливающийся по нему свет, бессчётное множество отражений со всех сторон, заполнявшая всё пространство грохочущая музыка заставляли почувствовать себя таким ничтожным и маленьким, что я растерялся. Пол скользким не был, но я ощущал себя, как на ледовом катке. Вот-вот упаду, вот-вот в миллиметре от моих ладоней промчится какой-нибудь лихой парень на остро заточенных коньках...
      — Не бойся.
      А Шурф продолжал читать меня как открытую книгу, только его, кажется, не беспокоил написанный там текст. Неужели он понимает, каким потерянным я чувствую себя в этой сверкающей необъятности королевского зала?.. Его ладони крепко, ободряюще сжали меня, слегка перебираясь на спину. Видимо, чувствует. Мне оставалось только с готовностью скользнуть с его плеч чуть ли не на лопатки. Но хотелось ещё дальше, хотелось просто обнять его целиком: слишком уж я был ему благодарен за такое понимание.
      — Ты ведь слышишь сильную долю?
      — Что?
      — Положительно необходимо заняться твоим музыкальным образованием, Макс, — вздохнул Шурф. — Давай сделаем так. Ты сейчас развернёшься спиной ко мне и попытаешься уловить ритм. Я буду идти позади, поэтому, если не будешь уверен, что идёшь правильно, попробуй подстроиться под мой ритм. Но всё же постарайся поймать его самостоятельно.
      — Хорошо.
      Я развернулся на сто восемьдесят градусов, и он взял мои ладони в свои руки. А можно я просто постою в этом тёплом коконе, ощущая спиной его тепло, и ничего не буду делать?
      — Давай сначала на месте.
      Нельзя. Я принялся топтаться на месте, не чувствуя себя идиотом только потому, что все мои ощущения сконцентрировались в районе спины и пытались поймать тепло тела Шурфа, а не ритм музыки.
      — Небольшими шагами влево.
      Он хочет сказать, что я правильно топчусь? От удивления я даже проанализировал движения своих ног.
      — То есть левая нога должна ступать на это гудение? — заключил я.
      — Это труба со скрипкой, Макс, — вздохнули мне в ухо. — В общих чертах, да.
      — Так бы сразу и сказал. А то «сильная доля», «ритм»…
      — Даже я не в силах предугадать, что ритм ты уловишь по слову «гудение».
      Идти в музыку, как оказалось, было чрезвычайно просто. Ставить левую ногу в такт разливающейся по залу странной смеси вальса и марша — и проблема решалась сама собой. О ней можно было даже не думать. И не хотелось о ней думать, плавно перемещаясь по невероятному залу, в невероятных тёплых объятиях, в невероятном обществе гостей короля этого невероятного Мира.
      От внезапно охватившего меня восторга я запрокинул голову, чувствуя затылком твёрдое плечо. Хотелось кричать от радости, но за меня кричала музыка. У края танцевальной вселенной я развернулся к Шурфу, не желая уходить с этой площадки, от него и от всего, что происходило со мной в эту секунду. Вопросов о том, что со мной творится, никто задавать не стал. Меня просто подхватили то ли привычные руки, то ли волны музыки — и увлекли снова вглубь ослепительно ярких звуков и движений. Сотни пар вокруг нас шли с той же скоростью, что и мы. Они были настолько разными, что казалось, будто это не люди, а мифические персонажи, ожившие на один вечер специально для сказки про королевский бал. Всевозможные человеческие фигуры, цвета кожи, выражения лиц, манеры двигаться, всевозможные настроения плыли вдоль нас в едином, неделимом танце. Будто общее движение развоплотилось на сотни частиц — и каждая частица наслаждалась временной, пожалованной на один волшебный вечер свободой сполна. И мы с Шурфом были одной из таких частиц, мы сами стали чем-то единым, что воплощалось в звучной музыке, в золотисто-белом сиянии, в гулком разноцветном пространстве, в котором танцевало множество миров. И я ни за что не хотел покидать это пространство, настойчиво увлекая Шурфа обратно в эпицентр пёстрого безумия. Частицы исчезали с его просторов, распадаясь и превращаясь в обычных людей, другие, наоборот, заполняли новые дорожки, раскрашивали безумие в новые оттенки, а я решительно не желал менять своё безумие на какое-то другое и продолжал купаться в тепле его рук и взгляда.
      — Ты замечательно чувствуешь музыку, — шепнуло моё безумие.
      Мы почти не разговаривали: мне не хотелось нарушать волнующую и тягучую тишину между нами, которая так органично вплеталась в наш танец и от которой замирало сердце. Я был уверен, что Шурфу тоже не хочется. В какой-то момент перед моими глазами, за спиной Шурфа, проплыла пара, полностью выбивающаяся из музыки. Они сплелись в тесном объятии, махнув рукой на весь мир; они были заняты друг другом больше, чем своим танцем. Может быть, я был не прав, но считал, что их танец куда замечательнее остальных.
      И на следующем развороте я скользнул по талии Шурфа дальше, сцепив руки за его спиной.
      — Макс, это невнимательность или?.. — сдержанно спросил он. Казалось, в сдержанность он вложил больше силы, чем в сам вопрос.
      — «Или», — я позволил себе приблизиться к нему настолько, что почти чувствовал его дыхание. Он едва заметно наклонился ко мне, и его губы на долю секунды коснулись моих.
      — Ты меня с ума сводишь, Шурф, — шепнул я, повторяя нежное касание.
      Ладони с моих плеч плавно перебрались на шею и сомкнулись за ней. Я улыбнулся своим смутным подозрениям и сделал то, что мне мучительно хотелось сделать весь вечер, — прильнул к нему всем телом, отпуская своевольные руки на свободу. Он горячо выдохнул, с силой прижал меня к себе — и я тут же утонул в жарком поцелуе.
      И этот танец был самым правильным из всех существующих.