Kind of blue

I'm medicated - how are you?

Вы когда-нибудь пытались повеситься на шарфе? Нихуя не получится. Отвечаю. Я думал об этом шарфе, когда лежал на сероватых простынях в гадской, вонючей палате. Потом до меня дошло - так воняю я сам. Что-то во мне загнило. Не исключено, что это была моя душа. С работы мне прислали букетик цветов и открытку - выздоравливай, Роббо! Кажется, в какой-то из моментов своих состояний я поджег ее и засунул в вентиляцию. Так что за то, что я здесь, себя мне благодарить нет смысла. Это все Блидси; сначала этот умный пиздюк догадался вызвать мне на дом скорую, потом явиться с пиздой Банти, которая все прятала взгляд своих глаз тупой оленихи в течке. Блидси придвигал стул и садился у моей кровати. Я с ним не разговаривал. Сказал все, что хотел, так зачем дальше засорять вонючий и спертый больничный воздух? Блидси хотел мне помочь. Сначала он втирал, что нельзя бросать оступившихся, что он мой лучший друг, что мы провели отличные выходные когда-то там; потом - что мне нужно жить дальше. Преодолеть и превозмочь. Начать снова. - Мне неоткуда начинать, - сказал я. И Блидси помог мне. Он даже посадил меня на самолет; десять лет назад; вывески фиолетового цвета саднили глаза, как синяки на щеках у женщины, которая говорит, что просто упала с лестницы. Все они просто падают с лестницы. Сначала в Лондон, потом, из Хитроу, в Нью-Йорк. Блидси снял мне квартиру. Нашел работу, с которой я уволился и нашел себе череду других. Я больше не мог быть копом; И десять лет спустя я все еще не коп. Кто угодно. Вышибала в ночном клубе; инженер по обслуживанию автоматов для мгновенных фотографий; два с половиной года назад я нашел этот забытый господом военный госпиталь и теперь охраняю его; но я думаю о своей первой работе слишком часто - думаю об Австралии, ее запахе, тропических ливнях во второй половине дня. Липкие абрисы Сиднея, выжженные под веками, впитавшиеся с потом небоскребы и этот тягучий акцент. Они всегда смеялись над тем, как я разговариваю; они начали называть меня "Роббо". (Блидси говорил: - Слушай, Брюс, знаешь, Корона отправляла в Америку провинившихся...но сейчас там совсем не так плохо, так ведь? - Не знаю, - отвечал я. - Я не был. (в Австралию тоже; интересно, что это за наказания такие?) - Это отличный повод побывать, - заключил Блидси и потер друг о друга пухлые ручонки. Так я оказался среди неспящих.) Это сродни синдрому, который испытывают военные, вернувшись со своих войн; любое насилие побуждает их ловить ноздрями воздух, шевелиться, двигаться по ветру, осязать угрозы; и понимать, что они бессильны и бесполезны без своих званий, которые давно заменили медали. В коробке из-под печенья или начищенные, закрепленные под стеклом в гостиной, сигнализирующие о проблеме. Скрыто или не очень. Иногда я наматываю крюки и петли, и квадраты и треугольники по улицам, просто чтобы знать - знать город так же, как Эдинбург; точно знать, где я нахожусь, как и откуда куда попасть. Нью-Йорк - механизм в два раза более громоздкий, но я все-таки узнаю. Через год или пол; или полтора. (Женщинам нравятся только победители, правда, Брюс) Я давно не победитель. Мне уже все равно. Мое поражение проросло сквозь меня на всю жизнь; я больше не играю в игры. Главная особенность синдрома, сродни тому, который испытывают военные, в том, что ты осознаешь, что у тебя отобрали смысл в жизни; и учишься жить без него. Все равно, где. В Австралии, Америке, Англии, дома. Все это я одинаково ненавижу. И даже Кэрол мне больше не снится. Мои дни пусты и бесцветны. На ночной работе они постепенно становятся такими. Еще ты постепенно находишь комфорт в темноте. Монотонно гудящее теплое место. Ртутная лампа закрашивает кожу в мертвенный цвет. Тебе все равно. Просто охранник в госпитале. Синеватые прямоугольники помещений на мониторах, разрубленные на два, четыре и восемь. Ебаная прачечная на углу, потому что в этой стране слишком дорого иметь собственную стиральную машину. Я боюсь тишины, поэтому хожу в самую людную прачечную в районе. После нескольких банок "Будвайзера" я засыпаю, так и не разобрав ворох чистой одежды в кресле. Моей дочери сейчас семнадцать, но я сомневаюсь, что она помнит мое имя. В какой-то книге я читал, что звуки старомодной стиральной машины подсознательно напоминают человеку биение сердца его матери, слышимое из матки. Я закрываю глаза. Ожидающие на скамьях - в основном старики-бездельники. Пара патлатых ублюдков обменивается наркотой, зажавшись у крайней стиралки. Я вижу. Зрение копа; от него никогда не избавиться. Я вижу, как один сует другому свернутые в трубочку баксы. Обтрепанные купюры, из которых частенько загоняют по ноздре. Я вижу пошло ухмыляющегося дедка, который листает порножурнал, замаскировав его под "Нью-Йорк таймс". Манерную девицу, которая незаметно колупает в носу, и парня, который пытается засунуть руку ей в пизду. Она шлепает его по запястью - той же рукой, которой колупала в носу. Обычные люди. Нормальные люди. Ненормален в такой среде тот, кто ведет себя правильно и подобающе. Я, глазеющий в круги, которые описывает по внутренностям машины моя футболка; и мужик слева, который читает книжку. Классическая музыка сквозь бусины его наушников рвется в мои уши. От слуха копа тоже не избавиться. Я замечаю несвежую ссадину на его скуле. И взгляд. Он смотрит прямо на меня. Я смотрю на него. Он выдергивает наушник. Улыбается мне краешком слипшихся губ. Разлепляет их, бледные, длинные, и говорит едва слышно: - Привет. - Чего надо? - спрашиваю я. Из колонок на потолке играет "девчонка из Импанемы". Синатра, в Нью-Йорке, в прачечной на углу; какой-то долбоеб здоровается со мной, но я вижу его впервые в жизни. Начинается испанская часть песни. - Мы соседи, - говорит мне мужик. И улыбается, невозможно зубасто; Синатра сообщает, что у него кто-то под кожей. - По этажу. - Ясно, - говорю я. Мужик косится на мою футболку, описывающую новый круг. - Что ты слушаешь? - Вариации Гольдберга. Красивая игра, правда? - Да, - ухмыляюсь я, - красивая. Когда-то я тоже красиво играл. - На клавесине? - Нет, - зеваю я, - по жизни, - странный сосед поднимает бровь, закрывает ладонью обложку книги. Я поворачиваю перстень на мизинце. Футболка описывает еще один круг и переходит в режим сушки. - Все играют в игры. - Не я. - Пиздишь, приятель, - ворчу я и вытягиваю ноги. Хочется курить. - Все мы играем. Копы чувствуют ложь. И отклонения. Даже твоей собственной вони не отбить этот запах. От соседа пахнет сомнениями. И ложью, и отклонениями тоже; и лосьоном для рук. - Ладно, - соглашается он, - я играю. Он облизывает губы. Он разматывает шарф и мнет его в пальцах; очень белых, работа в помещении; белую майку в его стиральной машине прижало к стеклу, как осенний лист, раздавленный каблуком, он улыбается мне, и я начинаю догадываться; невыносимый запах лосьона для рук. Он аккуратно вынимает из уха второй наушник. Там уже играет что-то другое. Я думаю про Кэрол. Кэрол облизывает губы, улыбается мне, опускает ресницы и поднимается со стула за семейным обедом, я иду следом, я прижимаю ее к стене в туалете ее родителей, голубоватый свет сочится из окошка под потолком, где-то грохочет поезд. Я прижимаю лоб к разлету ее лопаток. Белая рука; пальцы, впившиеся в дверной косяк, тонкий слой красного лака, который отламывается с каждым миллиметром - проникновения ее ногтей в дерево; меня в нее. - Это парная игра, - говорит мой сосед. Мое горло пересыхает. Эдинбург, как голубоватый свет, тает в моем сознании; контуры стиральных машин и увешанных рекламой окон постепенно проступают вновь. Футболка давно прошла программу сушки и ждет, когда я ее заберу. Правила те же. Он ведет меня в дом; поднимается на мой - наш? - этаж; он отпирает свою простую белую дверь. Звукоизоляция ни к черту; где-то работает спуск унитаза, кто-то спускается по пожарной лестнице. На шпингалете его окна висит белая рубашка. Ничего лишнего; ничего необычного. - Сыграешь со мной? Я ухмыляюсь. Всем нравятся победители, правда, Брюс? - Мечтай, - говорю я. - Я не педик, я шотландец. - Я тоже не педик. Я ирландец. - Слишком трезв для ирландца. - Только наполовину ирландец, ладно, - смеется он. - Ты хочешь, чтобы я тебя выебал? - Скорее, наоборот. - Не смеши меня. - Подумай еще, - смеется он. - Теперь ты знаешь, где я живу, Брюс Робертсон. Я знаю, где он живет. Когда я возвращаюсь с работы и слышу крики за дверью, я знаю, что это он кричит. В коридоре пахнет кровью - слабо; но я ощущаю. Квартира незаперта. В ванной льется вода. Мой сосед разговаривает с оператором "911". Пытается пережимать запястья девчонки на плиточном полу. Он плачет. Она в болевом шоке, и ее трясет. Тут в игру вступаю я, пережимаю ее запястья, пачкая руки, плотно прижимаю края пульсирующих ран; липкие от крови волоски на ее руках оставляют на моих предплечьях короткие черточки. - Брендон, - повторяет мой сосед. - Меня зовут Брендон, и моя сестра только что вскрыла вены в моей ванной. Она еще жива. Мне нужна скорая. Мне нужна скорая. Да. Потом от отбрасывает телефон - испачканный красным - и шепчет: - Блядь, Сисси...ебаный нахуй... - Все хорошо, - быстро говорю я. - Я бывший коп. Все в полном поряде. Она не умрет. - Лучше бы умерла, - отвечает Брендон. - Почему именно моя ванная? - Знак доверия? - Ха, - с непроницаемым лицом выговаривает он. Достает сигаретную пачку, но его руки в крови, и он отбрасывает ее - так же брезгливо, как и телефонную трубку. - Мне нужно выйти на пробежку. Я погружу ее и выйду на пробежку. - И налетишь на первый же грузовик, - подхватываю я. - Лучше выпей виски. - Это такой шотландский рецепт от проблем? - Он всемирный. Я бы сейчас с удовольствием выпил, но я держу руки твоей сестры, мешая крови вытекать из них пинта за пинтой. - Блядь, - спохватывается Брендон, - прости. Давай я... - Не стоит. У тебя хуево получалось. - И часто ты спасал жизни таким долбоебам? - Я пытался. Из-за луж воды красный цвет играет всеми оттенками розового. Брендон впускает в квартиру медбратьев из скорой помощи, и они забирают Сисси на носилках. - Поедете с ней? - спрашивают у Брендона в дверях. - Нет, - отвечает он. Я все еще сижу в ванной. Потом выключаю воду - ее звук успел въестся в мой мозг - и стою перед пустой кабиной, на стенках которой осели мутные капли, и пытаюсь не привыкать снова к ощущению жизни, игры или к адреналину. Не привыкать к возможности спасти чью-то жизнь. Что-то вроде. Брендон возвращается и касается моего плеча. Моя игра одиночна; его - парная. Но правила те же. - У меня есть скотч, - очень устало говорит он. - "Катти Сарк". - Хороший выбор. - Будешь? - Налей на полпальца, - прошу я. - Спасибо. - Можешь помыть руки на кухне. Блядь, я не смогу пользоваться этой ванной еще долго. - Можешь принять душ у меня, - вздыхаю я. - По-соседски. - Правда? - улыбается Брендон. Я иду за ним в серую кухню. Нью-Йорк за окном тоже серый. Я беру стакан из влажных от мытья, тоже серых рук Брендона. Серый с уклоном в пепельный. Он выходит из моего душа без одежды, и я трахаю его на своей постели, в четыре утра, в это время в Эдинбурге - на пять часов больше; Я делаю вид, что не знаю его имени. Так дейставительно проще. (На самом деле, его зовут Брендон, его сестра испортила его ванную комнату в его чудесной квартире, он любит классическую музыку и секс; у него есть проигрыватель-вертушка и у него глаза серого цвета; а шарф - фиолетовый; Свет выключен, только мигает вспышками реклама-неонка в просвете штор. Вспышка - Брендон снимает майку, складывает ее и сует под мою подушку, потом снимает носки и свое нижнее белье; все серого цвета. Вспышка - он становится ко мне спиной, падает грудью на постель, прогибает спину - вспышка - мускулы и лопатки - выдыхает сквозь зубы в темноте. Вспышка - протягивает мне гондон. Правила те же, так что я его принимаю, черт с ним. Он не Крисси, и не Кэрол, и не любая шлюха с острой "р" и округлым "о", я ухмыляюсь внутреннему желанию найти такую же округлую, как и "о", грудь - у Брендона - вспышка - я раскатываю очень скользкий, воняющий бананом гондон по его спине, коротко кусаю его шею вместо предупреждения - вот; сейчас; - вспышка - у него жесткие волосы с проседью, и я оттягиваю их назад. Вижу их в своей руке, а потом опять появляется темнота. Брендон переворачивается на спину. Сам я стригусь под ежик; оттягивать нечего; и его пальцы скользят по моей голове, царапают ногтями от макушки к затылку, приятно и щекотно; вспышка; я вдалбливаюсь в него, и это, если честно, не хуже какой-нибудь женщины; горячий член Брендона упирается мне в живот, и я начинаю дрочить ему, просунув между нами руку. Вспышка - полоска засохшей крови у меня между пальцами, которая почему-то не отмылась. Ужасно, наверное, заниматься сексом после того, как спас от смерти свою сестру. И думать о том, как ее зашивают в больнице. В общем-то, он мой первый мужчина; это немного смешно внутри, странное чувство чего-то нового - внутри меня, где ничего нового не происходило уже десять лет. Как будто я опустился так глубоко, что достиг дна. (Но у Брендона нет дна, он податливый изнутри, облегает мой хуй, как когда-то облегала мой хуй внутренняя мягкость Кэрол, но Кэрол я давно не люблю, она просто лицо из тех, что вспоминается на фоне сырости, мигающих ламп, прелого запаха моего дома, шарфа в полоску перед глазами) В однополом сексе правила те же. Только не так сильно пахнет рыбой, и нет клейкой смазки. Брендон движется мне навстречу, в синем неоновом свете, в неистовом рекламном мигании, такой же резкий, как эта надпись напротив; он громко и шумно дышит. У него хорошая улыбка. В целом, мое заключение как полицейского - хороший человек. Наверное. - Боже, - хрипит Брендон и кладет руку поверх моей, двигает моими пальцами быстрее и быстрее, кончая, зарывается лицом в его шею. Надолго его не хватило, и, вероятно, он все еще думает о своей полуметрвой сестре. Сисси. Ненавижу блондинок. В моей темной спальне пахнет скотчем, в шторы бьется свет - который тысячи лет путешествовал в пространстве, чтобы споткнуться о ткань и не попасть на наши тела; Брендон кусает губы. Он растерянно смотрит на меня, потом допивает остатки виски. - Мне нужно на пробежку, - говорит он. - Знаешь. - Пока, - говорю я. - Доброе утро.) Я кидаю простыни в корзину для белья, принимаю душ, додрачиваю под водой, думая про залитый кровью белый плиточный пол; под моей подушкой все еще лежит белье Брендона, и его я тоже бросаю в корзину. Допиваю виски; укладываюсь спать. Воскресное утро приходит дождем, и он барабанит по подоконнику, сочась в открытое окно, видный только во вспышках неонки.