Границы

Прозрачные кристаллические тела снежинок сминались и ломались под моим весом, разрезая морозный зимний воздух дикими воплями хрустящего снега, пока я упорно прокладывал себе дорогу туда, где мне была назначена встреча. Солнце, висящее в неестественно-ярком небе яичным желтком, светило так, что слепило, но совсем не грело; с тем же успехом я мог прибить к небосводу цветок подсолнуха – тот самый, что нёс сейчас в руках, заставляя ещё в городе идущих навстречу редких прохожих в удивлении останавливаться и провожать меня озадаченными взглядами. А я просто нёс подсолнух, единственный, который смог найти этим зимним утром, и ощущал, что на моих губах играет уже привычная улыбка, только сегодня, кажется, чуть более настоящая – процентов на пятнадцать. Знаете, пятнадцать процентов – это не шутки. Можно даже подумать, что я счастлив. Граница – понятие очень странное, особенно учитывая то, что границы бывают разными. Какие-то мы переходим, сталкиваясь с таможенниками, а какие-то Переходим – и это уже называется «выйти за рамки». А ещё слово «граница» – однокоренное со словом «грань» – по крайней мере, в русском языке, и, наверное, неспроста, потому что я чувствую, что нахожусь на грани, на самом краю метафорической бездны всякий раз, когда прихожу к границе – к той самой, что уже долгие годы притягивает мой взгляд. Я приходил сюда раз за разом: встречать рассветы или просто напряжённо вглядываться в горизонт, надеясь, что он придёт, но его всё не было – боялся. У меня часто бывали моменты, когда я забывал, что делаю, но я и представить не мог, что же такого случилось, что он начал меня избегать, ведь ещё во время войны в Корее он был готов понимать меня с полуслова и поддерживать во всём, что я делал – или что только собирался делать, опережая меня в собственных действиях. Когда-то мы были действительно близки, наверное, хоть никогда и не доходили до того, чтобы открыть друг другу собственные шрамы – шрамы наших бессмертных тел и искалеченных временем душ. Сейчас, правда, всё начинало налаживаться, и сегодня он согласился на встречу, к которой я подготовился основательно, сделав то, чего не делал даже для себя самого. Я распахнул собственное сердце. Оно, впитавшее многолетний мороз Сибири, жаждало тепла, как первые весенние ростки зелени, что упорно пробиваются из-под подтаявшего снега и тянутся к солнцу. Я всегда мечтал о тёплых странах, надеясь, что жар пустынь сможет меня отогреть, но мне было холодно всегда. Я носил шарф, и дело было не только в шрамах, исполосовавших мою шею: шарф напоминал мне о временах, которые были хоть и трудными, но проведёнными с семьёй, которая тогда ещё меня любила. Приятные воспоминания грели; теперь же, когда старшая сестра отдалилась от меня, а младшая стала пугать больше, чем прежде, я снова замерзал, и кусок материи больше не помогал – я носил его по привычке. Оказывается, всё это время я ждал другого тепла, но понял это слишком поздно. Я всегда считал Азию чем-то интересным, и никто никогда не понимал, почему, заставляя меня уходить к западным границам, обращая свой взор в Европу. Сейчас осознание мало-помалу накатывало: Азия была тёплой не только снаружи, но и изнутри. Они были семьёй, куда более обширной, чем моя, и никто не оставался там из страха – только из любви или хотя бы уважения. Они завтракали, обедали и ужинали вместе, они разговаривали друг с другом, они готовили, убирались и работали. В нашем доме подобным никто не занимался уже давно: все сами по себе; мы могли не видеться годами. А они – всегда вместе, такие разные и такие похожие. Такие тёплые – и их эмоции, которые для других были спрятаны под различными масками, в азиатском доме вырывались наружу, с силой тайфуна сметая всё на своём пути. Они смеялись и плакали, ругались и мирились, радовались и грустили, и всё это – вместе, думая, что никто их не видит. А я только улыбался – той самой улыбкой, которая держала весь мой дом в страхе, надеясь, что азиаты не сильно расстроятся, если вдруг узнают, что посторонний нарушает таинство их совместной жизни. Я не знал, становились ли мы с ним ближе теперь, или же эта встреча должна была стать прощанием на человеческом уровне, которое перешло бы в простое экономическое сотрудничество двух стран-соседей, но я был готов перетерпеть и это – на данный период времени. Мне приходилось переживать вещи и похуже, а уж с разлукой я справлюсь. Она ведь, несомненно, будет временной, если и будет, потому что мы с ним определённо связаны той самой легендарной нитью цвета нашей общей идеи. «Российско-китайские отношения». Я готов был молиться всем известным мне богам, чтобы когда-нибудь эта фраза снова стала означать что-то большее, чем политическое взаимодействие. И я верил, что так бы оно и было, потому что сегодняшняя встреча могла быть не концом, а новым началом. Всё возвращается.