reincarnatio

Скверно, но я не из стали. Странно, но вы до сих пор не узнали, Что все мы – игрушки невидимой чёрной звезды. God damn, Van basten boutique 20-е марта за двадцать миллиардов лет до столкновения наших миров.

      Воротник – жёсткий, накрахмаленный, стоячий и красный, почти бордовый, как христово вино – натирал шею. Пот тёк ручьём сквозь рубашку, пропитывая торжественный блевотно-зелёный китель.       Стояла воняющая духота, словно бы двадцать свиней запустили в одно полное нечистот стойло. Позади толпились журналюги: акульи усмешки, воспалённые глаза с расширившимися зрачками, трясущиеся руки, сжимающие сталь – нет, не несчастного лазерного Магнусена-367 (приличный бластер, коим было вооружено их несущее справедливость войско) – диктофонов со встроенными камерами. Металлические стены рубки управления буквально звенели от их ничуть не скрываемого сарказма.       Она писала, сидя в генеральском кресле. Четверо операторов за панелью управления то и дело посматривали на неё, а потом – вперёд, где на продолговатых, выстроенных причудливым голографическим полукольцом мониторах сияла почти призрачными голубыми и зелёными разводами овальная сфера, оплетённая кольцами. Планета – целый мир, чужой, живущий по собственным правилам.       Когда-то эти правила породивший.       Она писала прямо на коленях. В тусклых лампах рубки – почти полутьме, исключая мигающие аппараты журналистов – её профиль казался особенно острым, а оттого отчаянно-трогательным, как у девочки-подростка. Ручка в её пальцах ловко скользила по бумаге, из собранных на затылке волос выбивались светлые пряди, делая её образ ещё более сильным.       Никто не смел нарушить тишину.       Потом она вскинула голову. Операторы закивали, молча понимая и принимая сигнал.       Солнце, огромное и обжигающее холодом, злое, чужое, мигнуло мгновенной вспышкой и вдруг распахнуло чёрную пасть, засасывающую миры и космический мусор. С расплывающейся планеты (первыми потекли, словно расплавившись, кольца из обломков метеоритов, космических шаттлов и станций) резко рванули в воздух государственные судна, с белых боков которых улыбался имперский рыжеватый геральдический лев.       Но их мощности не хватало, чтобы набрать сверхзвуковую скорость, и глазам поражённых наблюдателей (журналюги, уже смутно догадываясь, начинали тихо верещать и поскуливать – ну есть забитые свиньи) предстала Агония.       Камнепадом к чёрной дыре устремились, изящно огибая планету или врезаясь в её бока, потухшие звёзды – не было больше в их галактике света, что они могли отражать, не было больше у них сил нести свой собственный свет.       В один миг всё потеряло свой смысл. По-настоящему.       Остекленели глаза Операторов, завизжали Журналюги…       Она улыбалась.       Генеральский военный крейсер нёсся в ту же бездну, что и уничтоженная им планета. В ту самую, страшную, обречённую минуту имело значение только то, КТО они ЕСТЬ.       С её колен на металлический пол рубки слетел листок. Бумага была пропитана жаркой духотой Смерти.

Моя маленькая бестия!

      Я не умею писать письма – тем более, те, которым не суждено быть выложенными в сети или засвидетельствованными папарацци. Те, которым не суждено быть прочитанными вовсе.       Помнится, ты сказала: «Они поймут. Нарекут тебя Преступницей и меня Дьяволом на троне, но поймут». Мы сидели в небольшой вычурной беседке, и ты была в чёрном. На столике лежали белые розы, и кожа твоих оливковых, почти по-восточному изящных рук, такая же нежная, как и лепестки, резко выделялась на фоне их множества. Я думала, натащили поклонники.       Чёрт возьми, меня только и интересовали твои поклонники.       «Для того и нужны геноциды», – ты подалась вперёд; звякнули многочисленные браслеты на твоих запястьях.       В тот день было пасмурно, и голографический монитор твоего компьютера, вспыхнувший необычайно ярко в сумрачном вечернем воздухе, казался мне дурным предвестником. Ты лишь смеялась: моя впечатлительность, нередко напоминавшая паранойю, тебя забавляла. Откровенно говоря, потому я так редко и делилась с тобой своими переживаниями.       Через три дня ты улетела в Южную резиденцию, напоминавшую древнюю викторианскую развалюху ещё больше, чем Северная. Я осталась в центре. Готовиться.       Ты когда-нибудь думала, сколько нужно взрывчатки, чтобы уничтожить Солнце?       Для подсчётов я наняла лучших физиков. Узнав об этом, ты пришла в характерное для тебя кратковременное бешенство и отстранила меня от работы над проектом.       «Они должны научиться ценить друг друга. Только так можно прийти к истинному гуманизму – и к чертям Вальтера и всех твоих философов», – месяц спустя мы сидели в той же беседке, и в позолоченных фарфоровых чашках плескался чай. Ты говорила, я – смотрела на тебя: меня пугали тени, залёгшие под твоими завораживающими светлыми глазами, впалые щёки и жгучая решимость. Я думала, что обниму тебя и увлеку с террасы прочь, как только ты закончишь. Ты не умолкала.       Всю ночь.       Всё больше и больше твоя решимость походила на простую одержимость. Ты буквально бредила желанием доказать миру, что такое истинная любовь к ближнему. Я бы сказала, что ты бредила желанием доказать миру, что есть ТЫ, твоё существо. Твои суждения.       Я не могла и не умела противиться. Ты всегда имела надо мной какую-то странную, почти мистическую власть – подобно той, что иногда музыка имеет над слушателем. Ты порождала во мне эмоции и чувства, уникальные, единственные в своём роде, гипнотические.       Мы выбрали планету: то было скромное обиталище серых гуманоидов (высоких дылд, бесполезных человеческой расе по простой причине своего бесплодия) в галактике Мыши. Риск того, что возникшая на месте взорванного солнца чёрная дыра затронет другие миры, была крайне мала.       …В нашу последнюю ночь ты прыгала на кровати, завернувшись в белые простыни, со смехом – почти истерическим. Прятались слуги.       Ты знала, что, решившись на массовое убийство, я погибну сама.       …Золото твоего одеяния до сих пор стоит перед моими глазами. Ты благословила меня на поход – по древней традиции. Царица своего мира. Императрица Планеты. Верного Рыцаря, Полководца, смертельно уставшего к тому моменту бороться за дорогие ему сны.       Я поцеловала полу твоего платья – тоже по традиции. Расшитый камнями шёлк царапнул губы.       …Сейчас, стоя между акулами общественного мнения и Бездной Мёртвого Солнца, я думаю, что не зря.       Всё – не зря.

С любовью, А.

      P.S. Ты можешь не бояться гневных обвинительных заголовков – их не будет. Не будет тех, кто сможет над нами посмеяться.       Тысячи мёртвых глаз захлопнулись в тот же момент, когда чёрная бездонная пасть начала сужаться, медленно пожирая саму себя. По возникшей в галактике пустоте пронёсся тихий звон – словно бы отзвуки похоронного колокола. Затем исчезла и пустота: пространство будто бы сдвинулось, штопая свою рану.       Ничего не осталось.