Настоящая Империя Зла

— А что делает король? — О, это самая слабая фигура, постоянно нуждается в защите.

Слова Шотландии всегда имели для Англии просто огромный вес. Несмотря на всё его недовольство и ворчание, он действительно прислушивался практически ко всему, что с таким упорством вдалбливал в него Скотт. Хоть этот рыжеволосый ублюдок и относился к миру слишком апатично, с неким никому непонятным пренебрежением, он довольно-таки часто давал ему стоящие советы, к которым было просто невозможно не прислушаться. Однако сегодняшняя ситуация полностью никак не вписывалась в рамки реализма. Без преувеличений, Англия невольно нагонял уважение на всех. Страна, сумевшая несколько веков держать под своим контролем огромное количество крупных колоний и ставшая, практически, закулисным правителем всего мира, согласитесь, с таким крайне сложно не считаться. Хоть за пару веков Артур и умудрился растерять большую часть своего величия, слава и слухи никуда не делись, казалось, с каждым годом всё больше распространяясь по миру. Скотт любил Кёркленда. Шотландия вёл себя просто ужасно, хамил, мусорил, всячески унижал и оскорблял Артура, но при всём при этом, он действительно любил его намного больше, чем остальное своё семейство. Как бы сильно не огрызался Уэльс и негодовал Ирландия, Артур всегда был важным человеком в их жизни, пускай сам блондин думал совершенно по-другому. Ни один член Соединённого Королевства не умел проявлять всю симпатию в той форме, в которой это делают обычные страны, но это не мешало им уживаться друг с другом столько времени. Англия говорил твёрдо, с нотками некого превосходства и, возможно, даже надменности, будто констатировал факт, который ни в коем случае не должен был быть обжалован. Шотландия сверлил его хмурым взглядом, дымя импортными сигаретами с ядовито-горьким запахом, и не говорил ни слова. Киган задумчиво жевал нижнюю губу, сверля стол расфокусированным взглядом, лишь Лоркан умудрялся рушить столь напряженный момент лёгким постукиванием пальцев о холодную деревянную поверхность. Казалось, что внешне Кёркленд был спокоен, однако Скотт прекрасно видел это. В зелёных глазах бушевало несокрушимое пламя, которое не появлялось на протяжении почти трёх столетий. Англия, казалось, доказывал что-то им, в то же самое время, говоря только с собой, будто расставляя всё внутри себя по местам и окончательно принимая верное решение. И Шотландия мог поклясться, что именно в тот самый момент, он действительно был готов вскочить со своего стула и пойти за блондином куда угодно, но вместо этого он вальяжно сидел, не в силах пошевелиться, словно в неком оцепенении. — И мы дадим им бой, — делая порывистый шаг назад, воодушевлённо произнёс Кёркленд. — Пролив Ла-Манш станет их могилой. Шотландия усмехнулся, смахивая пепел в аккуратную железную пепельницу. Ему определённо нравился такой Артур, ну что ж, с возвращением, Британская Империя, слишком долго ты спала.

***

— Тут тотально холодно, что за хрень? — возмущённо бормотал себе под нос Феликс, кидая заинтересованные взгляды в сторону молчаливого и хмурого Литвы, который, похоже, полностью разделял его точку зрения. Подмогу Брагинский не ждал, от слова «совсем». На Юго-западе ситуация складывалась менее благополучно, чем здесь, поэтому большая часть военной мощи была в срочном порядке переброшена туда, для быстрого урегулирования всех военных действий со стороны врагов. И исходя из всего этого, Россия мог с уверенностью заявить, что помощь в скорой войне с Англией, которая чёрным полотном нависла над их головами, ему абсолютно не нужна. Все военно-морские войска уже в зоне досягаемости, незаметно проплыв через северную часть мира, по территории нейтралитетных стран. Впрочем, даже не это больше удивляло Ивана. То, что к нему совершенно не предупредив, заявился Лукашевич, совершенно не шокировало. Поляк был одним из немногих, кто боялся его, но шёл наперекор практически всем приказам и словам, будто проверяя нервы русского на прочность. Наверное, если бы Польша не был частью его семьи, то он бы обязательно разобрался с этим чересчур наглым блондином, а так. Родственников не выбирают, их терпят, вот и Иван с Феликсом. Всю историю грызлись, как кошка с собакой, но при этом не шибко отстранялись друг от друга, предпочитая немой мир. Соль была в другом, следом за непонятно чем довольным Лукашевичом, пришёл тот, кого Иван меньше всего ожидал видеть, а именно Торис Лоринайтис. Литва выглядел задумчивым и явно недовольным, но покорно шёл за блондином, изредка поддакивая и кутаясь в толстую военную курточку, с яркой вставкой собственного флага на спине. На первых парах Брагинский подобрался, он был уверен в верности Польши, однако внезапный приход их общего врага, одного из прибалтов, не на шутку заинтересовал русского и заставил невольно насторожиться, скупо поджав губы. Объяснения не заставили себя ждать. Литва честно пытался рассказать всё в мельчайших подробностях, не упуская ничего, однако его постоянно прерывал Феликс, который что-то быстро тараторил, вставляя какие-то дополнения. В конечном итоге, Брагинскому всё же открылась более понятная картина произошедшего, от чего Иван лишь сильнее нахмурился, меряя Ториса оценивающим взглядом аметистовых глаз. Видя, как ситуация явно принимает недружеский поворот, поляк спешно выступил вперёд, приводя ряд маловажных доводов, почему помощь литовца им просто необходима. Иван во всё это не шибко верил. Возможно, когда-то давно Литва и был сильной страной, с которой считались многие, но сейчас это величие осталось в учебнике истории на белоснежных страницах, и не значило абсолютным счётом ничего. Однако русский всё же, смирившись со столь деликатным положением дел, пригласил внезапных гостей в здание парламента, в котором они на время обосновались, постоянно держа правительство Франции под надзором, лишние бунты и восстания никому нужны не были. Впрочем, истощённые французы не особо сильно сопротивлялись такому исходу событий. При входе их уже ожидал Гилберт. Вообще, экс-Пруссия был вполне воодушевлён одной только ясной ему идеей, пока не заметил Феликса. Вообще, с большей частью славян отношения у прусса была достаточно натянутые, можно даже сказать враждебные. Но если со временем Байльшмидт всё же смог смириться с некоторыми представителями столь колоритной семьи, то Феликса он не простил и по сей день. Как известно, вначале их отношения держались на планке нейтрально, но с каждым годом они всё дальше падали в пропасть, накаляясь просто до немыслимого предела. Последней чертой стало то, что часть территории, которая ранее принадлежала Гилу, была отдана наглому поляку. Впрочем, не сказать, что Лукашевич тоже обрадовался столь необратимой встрече. Хотя в отличие от немца, блондин уже давно смирился с их отношениями, изредка выбешивая экс-Пруссию воспоминаниями прожитых лет. На Ториса Байльшмидт отреагировал более пассивно, смерив того пронзительным взглядом красных глаз, альбинос надменно хмыкнул себе под нос и поспешил присоединиться к России, который на столь короткую заминку не обратил никакого внимания. Путь до нужного кабинета проходил практически в идеальной тишине, поэтому разговор начался лишь после того, как чёрная дверь за их спинами была плотно закрыта, и все благополучно расселись по местам. — Итак, ещё раз, зачем вы здесь? — Брагинский устало потирает переносицу, кидая ленивый взгляд в сторону висящих часов, практически десять вечера, а впереди у него ещё огромное количество дел. — Мы тотально пришли помочь, — взмахнув руками, говорит Феликс таким тоном, будто всё этим и объясняется. Иван скептически хмыкает, с нескрываемым сомнением окидывая блондина оценивающим взглядом. — Из прибалтов только ты? — вновь обращается Россия, но уже к Литве. Тот как-то замедленно кивает головой, однако видя вопросительный блеск в аметистовых глазах, спешно поясняет. — Остальные категорично отказались. — Ты наивно полагаешь, что после всего этого я буду доверять тебе? — всё же уточняет Иван. Он говорит слишком устало и вяло, но Торис всё же отводит взгляд в сторону, молчаливо поджимая губы. — На него можно положиться, он надёжный! — возмущённо произносит Лукашевич, вступаясь за друга, заставляя литовца сильнее смутиться. — Хочешь знать, как я вижу эту ситуацию? — поддаваясь вперёд, интересуется русский, однако не дождавшись ответа, продолжает. — Литва переметнулся на сторону тех, кто пока что выигрывает, чтобы сохранить свои позиции. Ты трусливый предатель, Торис Лоринайтис. Зря ты привёл его сюда, Феликс, ничего хорошего ему явно не светит. Где-то на заднем плане одобрительно хмыкнул Гилберт, кидая в сторону литовца уничтожающие взгляды. Если говорить серьёзно, то Торис с самого начала прекрасно знал, что ехать сюда бесполезно, не зря ведь он жил несколько десятков лет в одном доме с Россией. За такое время невольно начинаешь понимать ход мыслей своего сожителя, хоть и слишком поверхностно. Брагинский терпеть не мог предательство в любом его проявлении, но разве всё это объяснишь упрямому поляку? Конечно же, нет. — И что ты будешь делать? — подобравшись, угрожающе поинтересовался Польша. Блондин и сам уже понял, какую именно оплошность совершил, но было уже поздно. Сейчас самым гуманным выходом для поляка казалось разузнать дальнейшую судьбу друга сразу, чем и дальше барахтаться в неведение. — У меня есть два варианта развития событий, — откинувшись на спинку кожаного кресла, примирительно произнёс Иван. — Первое, ты, Литва, остаёшься на правах побеждённой страны и будешь смиренно ожидать конца войны. Второе, принимаешь нейтралитет, но в таком случае, не участвуешь ни в каких военных операциях и ни в коем случае не пропускаешь через свою территорию какие-либо войска, даже соединённые. Что выберешь? — Вы, как всегда, не оставили мне выбора, — спокойно отзывается парень, хотя на последнем слове его голос подозрительно дрогнул, заставляя всех удивлённо взглянуть в его сторону. — Разумеется, второй. — Вот и отлично, — хлопнув в ладони и приподняв губы в изнурённой улыбке, просиял Россия. — Подпишешь документ и вали, нет, не ты, Феликс. Ты раз уж пришёл, то будешь вместе с Гилбертом воевать против Королевства, думаю, Торис доберётся до собственной территории и без твоей помощи. Лукашевич скептически фыркает, но послушно остаётся на месте, бросая вопросительные взгляды в сторону друга. Лоринайтис как-то устало улыбается, слабо кивая головой и спешно поднимаясь с собственного места, подходя к Гилберту, который что-то недовольно ворчал о лишней мороке и о слишком широкой русской душе. Брагинский, кинув предупреждающий взгляд в сторону литовца, махнул рукой блондину, призывая идти за собой. Всё же было необходимо ввести в курс дела неожиданного помощника.

***

Америка взорвалась. Неудержимая волна людского протеста с шумом и грохотом пронеслась от севера до юга, не оставляя равнодушными даже самые отдалённые поселения. Страна буквально захлебнулась в океане негодований, медленно погружаясь в чёрные пучины. Захват Канады за несколько месяцев поразил до глубины души каждого, заставляя почувствовать на собственных плечах этот огромный груз под названием «война». Люди боялись. Боялись до дрожи в руках и обмороков из-за нервного истощения. Чужая армия стояла на пороге, от неё несло кровью, гарью и смертью, и она была необратима. Угроза плотным серым куполом накрыла всё государство, заставляя жителей застыть в предвкушении чего-то страшного и безудержного. Можно было смело сказать, всего за неделю Штаты захлебнулись в слезах и отчаянии, люди выходили на улицу, кричали и размахивали лозунгами, на которых крупными буквами было написано: «Нет войне!». Никто не хотел такого поворота, никто не желал быть погребённым под завалами чужих трупов. Это было страшно. Господи, насколько же это было страшно, передать словами, наверное, не сможет никто. Когда ты понимаешь, что все твои протесты идут мимо ушей власти, но всё равно рано утром выходишь на улицу и кричишь до хрипоты в голосе, до ужасной головной боли. Американцы, проживающие неподалёку от границы с Канадой, безудержным потоком бросились вглубь страны, поднимая за собой столпы пыли и панику. Две армии застыли в нерешительности, и это затишье действовало на нервы гораздо сильней, чем что-либо другое. Альфред мучился. На него навалилось всё и сразу. Смерть Канады, яркое желание народа и жесткие приказы власти. С одной стороны надрывно кричали: «Прекратите, пока не поздно». С другой упрямо повторяли: «Война до победного конца, отступать больше некуда». И это сводило с ума, медленно и упрямо, каждый из десятков тысяч голосов проникал в его голову, оглушая своим шепотом. И всё это звучало так безнадёжно. Ему хотелось закрыть руками уши и спрятаться, кто бы только знал, как же ему сильно хотелось спрятаться ото всех именно сейчас. Однако вместо этого он ограждается непробиваемой глухой стеной, которая на некоторое время позволяет насладиться неестественной тишиной и берёт в руки оружие, возглавляя один из главенствующих отрядов. Канады больше не существует, это надо принять, как должное. Граничащие с ними земли никому не принадлежат и никем не олицетворяются, а это значит, что они просто обязаны завоевать их. Правительство, словно молитву повторяет: «Отступать некуда, за спиной города», и Джонс невольно вторит им, поднимая над головой оружие и приказывая наступать. Ведь все мы знаем, что Герои никогда не сдаются.

Две недели спустя.

Гилберт выпрямился, вдыхая солёный запах морской воды и ощущая, как холодный ветер свободно проникает под расстёгнутую куртку, щекоча кожу, заставляя ту покрыться мурашками. Он никогда особо не любил плавать, всю большую часть своей жизни он прожил на суше, привыкая чувствовать под ногами твёрдую землю, а не шатающийся из стороны в сторону корабль. Однако, даже несмотря на всё это, Байльшмидт искренне восхищался водой. Эта тёмно-голубая, практически синяя жидкость всегда вызывала в нём неподдельный интерес. Такая холодная и неприступная, она была такой живой и игривой, словно маленький ребёнок. Вода убивала и спасала, давала жизнь и также незаметно её отнимала, будто необузданное животное, оно периодически ластилось к кораблю, а затем отступало чуть в сторону, чтобы разбиться на миллиарды мелких капель, о гладкую поверхность судна. И Гилберту нравилось это, безумно нравилось. Казалось, что впервые за столько месяцев сражения, прусс смог почувствовать себя по-настоящему живым. Стоя практически у края, внимательно изучая взглядом темноту, которой не было видно конца, альбинос наслаждался непонятным приливом жизни, который буквально сметал его с ног, заставляя весело усмехаться. И даже ни скорая война, ни надвигающийся шторм не могли испортить ему игривого настроения. Наверное, теперь он мог понять ту сотую долю эмоций, которые раньше испытывал Англия, стоя на деревянной палубе и зорко смотря куда-то прямо, там, где виднелась полоса заката. — Мы засекли их, — голос предельно чёткий и спокойный, перекрывающий весь этот невыносимый шум и остальные крики. Гилберт плавно разворачивается на пятках, смотря сверху вниз на мужчину, а затем кивает, спешно идя следом за ним. Внизу намного теплей и народу явно больше. В ушах стоит какой-то гул, но Байльшмидт совершенно не обращает на него никакого внимания. Его взгляд прикован к зеленоватому экрану, на котором ясно виделось несколько десяток ярких точек, медленно движущиеся в их направлении. Какие-то жалкие триста километров разделяют их, от начала боевых действий. И вроде бы так предвкушающе страшно, но пальцы невольно дрожат, а во рту сухо, будто после длительной попойки. — Что с подводными лодками? — всё же интересуется альбинос, не отводя взгляда от экрана. — Главнокомандующий отдал приказ атаковать только с расстояния в двести километров, — с готовностью отозвался тот же человек, заставляя Байльшмидта заинтересованно посмотреть в свою сторону. — Когда расстояние сократится до двухсот километров, оружие в боевую готовность, — чуть помедлив, всё же уверенно произнёс экс-Пруссия. — И атаковать по моему приказу. Кто-нибудь, свяжитесь с остальными. — Уже сделано. — Вот и отлично, — усмехнувшись, буквально промурлыкал парень, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ну, что, повоюем?

***

Швейцария совершенно не обременял себя тишиной, гордо вышагивая по деревянной мостовой, наслаждаясь тихим хрустом снега под плотной подошвой армейских ботинок. Было невыносимо холодно, даже несмотря на то, что Баш был практически невосприимчив к холоду, он всё равно чувствовал этот ледянящий душу мороз, который прокрадывался в самое нутро, казалось, вымораживая всё изнутри. В голове промелькнула единственная здравая мысль о том, что он правильно поступил, оставляя Еву дома. Брагинский стоял в полном одиночестве, смотря куда-то вдаль. Он находился почти около самой кромки, казалось, единственное неправильное движение, и русский свалится в холодную морскую воду. Крепкий северный ветер трепал расстёгнутое чёрное пальто, вместе с когда-то белоснежным, но сейчас уже давно потасканным временем, шарфом. Россия был совершенно спокоен, можно даже сказать, умиротворён. Будто и не было никакой непогоды и войны. Полное и безграничное безразличие ко всему живому. Цвингли для приличия кашляет в кулак, но видит, что это не подействовало, недовольно хмыкает, всё же делая пару шагов по направлению к русскому. Сложно сказать, почему он стал сотрудничать с Россией. Хотя, нет, как раз таки объяснять легко, понять сложно. Швейцария всегда хорошо видел мудрых лидеров, несмотря на его отшельнический образ жизни, Баш достаточно неплохо разбирался в характерах людей и мог найти себе выгоду из любой, казалось бы, даже самой безвыходной цели. В этот раз всё было точно так же, Третьей Мировой было не избежать, поэтому всем остальным был дан выбор, либо отойди в сторону, либо встать на сторону явных зачинщиков. — Похоже, о вас правду говорят, — манерно произнёс блондин, складывая руки за спиной и устремляя взгляд зелёных глаз на неспокойную воду. — Смотря, что говорят, — хрипло произнёс Брагинский, скосив аметистовые глаза на неожиданного собеседника, но позы совершенно не поменял. — Вы, русские, совершенно не страшитесь холода, — легко пожимая плечами, пояснил Цвингли, ненавязчиво наблюдая за реакцией собеседника. Пока Иван выглядел полностью спокойным, однако было неизвестно, в какой момент милость сменится на гнев, а ссориться в такой момент для обоих стран было бы невыгодно. — Потому что холод не враг, а природная стихия. С ней можно только смириться и привыкнуть, но никак не враждовать, — изогнув потрескавшиеся губы в причудливой ухмылке, спокойно произнёс Иван, прокашлявшись в шарф. — Европейцы, — как-то обречённо протянул русский, запрокинув голову, будто готов был вот-вот поддаться какому-то непонятному порыву веселья. Цвингли невольно усмехается в ответ, пряча эмоции в высоком тёплом воротнике, зарываясь туда буквально полностью. Они молчат, думая о своём. Россия всё так же продолжает стоять с запрокинутой головой, любуясь серым однотонным небом. Вообще, Баш впервые стоит к этой стране так близко, в другое время он старался лишний раз не сталкиваться со всем миром. У него нет лишнего времени на какие-то глупые международные споры, поэтому Брагинского он чаще всего видел либо издалека, либо когда они общались в большой компании, перекидываясь парочкой нейтральных слов, ничего большего. — И всё же, я не понимаю, — чётко произнёс блондин, поёжившись, холод никогда не нравился ему, точно так же, как и жара. — Ты так беспрекословно доверяешь всем им. Экс-Пруссии, Украине… — Тебе, — совершенно тихо произнёс Иван, однако Баш услышал, утвердительно хмыкая. — Мне, — не отступил от своего Швейцария, поворачиваясь лицом к пепельноволосому. — Почему? — Потому что если вспоминать всю историю, то доверять нельзя никому, особенно себе, — легко произнёс Брагинский, будто ставя точку в их, так и не начатом разговоре. Россия опускает голову, плавно разворачиваясь к Цвингли, гордо возвышаясь над ним. — Я не доверяю никому, в особенности собственной семье, как и они мне. — Но Украина… — Не смотря ни на что, она остаётся моей сестрой, — категорично произнёс русский, делая шаг по направлению к Швейцарии. — И говорить о ней всякие завуалированные гадости, я не позволю. — Ты слишком плохого обо мне мнения, Брагинский, — нахмурившись, бесстрашно произнёс Баш, смело поднимая голову, смотря точно в непоколебимые аметистовые глаза. — Я не приверженец сплетен. — Как и ты обо мне, Цвингли, — кратко отозвался русский, поддаваясь назад, разворачиваясь на пятках и пряча руки в карманы, вновь улыбается своей обыденной улыбкой, будто и не было этого напряжённого разговора. — Не советую долго гулять, Швей-ца-ри-я, на улицах нынче слишком холодно. Баш усмехается в ответ, кивая головой и наблюдая за тем, как Иван быстро машет ему рукой, неспешно бредя в сторону главной улицы, на ходу кутаясь в распахнутое пальто, то и дело пряча нижнюю часть лица в шарфе. И всё же, Россия всегда оставался для него загадкой всех времён.

***

— Накинь, пират недоделанный, — Шотландия недовольно кривится, доставая из кармана зажигалку, в попытке поджечь сигарету, но руки дрожали из-за холода, а ветер вечно тушил маленький огонёк, что невольно раздражало рыжеволосого парня. Англия недовольно фыркнул, сдёргивая с головы тёплую куртку и, чуть помедлив, всё же послушно надел. Господи, как же давно он не выходил в море. Не на какую-нибудь прогулку или для того, чтобы доплыть до Франции, а с военной целью. Сколько времени прошло с его последнего раза, сколько воды утекло. Так невольно и не вспомнишь, какие именно эмоции он ощущал, когда стоял на палубе последний раз не как послушный пёс королевы или дружественный союзник, а как настоящий военный с одной предельно ясной целью: одержать победу любой ценой. Шотландии было этого не понять. Никто не понимал всё ту страсть и любовь, что блондин испытывал к морю. Вода всегда была самой любимой стихией Англии, и с этим нельзя было поспорить. Море искренне любило британца, и тот открыто отвечал взаимностью. Как много происходило сражений на этих водах, сколько народу и суден успело затонуть в чёрных глубинах, вспомнить всего было просто нереально. Но, несмотря на всё это, сейчас, прямо здесь, Англия чувствовал себя раз в сто уверенней, будто бы вода действительно придавала ему сил двигаться вперёд. — И всё же, идея с ведением войны на суше мне нравилась гораздо больше, — вскользь замечает Скотт, ему, наконец, удалось прикурить, и теперь парень спешно прячет озябшую руку в карман куртки, вдыхая горьковатый дым, смешно морщась. — Ты не понимаешь, — упрямо отзывается блондин, шмыгая покрасневшим носом. — Отдадим им Ла-Манш, считай, половина войны проиграна. — Кто-то стал великим стратегом? — насмешливо выгибая бровь, интересуется шотландец, выпуская струйку дыма, которая тут же растворяется в воздухе. Враг совсем близко, пролив не такой уж и большой, поэтому это сражение будет просто необратимым. — Кто-то, похоже, забывается, кем именно он является, — повернувшись лицом к рыжеволосому, надменно произнёс Англия, ощущая дикий прилив смелости и власти, которая буквально затопила сознание доверху, не позволяя ни на секунду успокоиться. Шотландия презрительно кривит губы, вмиг становясь каким-то слишком серьёзным. И Англия внутренне содрогается, в голове миг всплывают все те неприятные и откровенно жестокие сцены их последней встречи. Скотт всегда был слишком спокойно-агрессивным человеком, который часто любил выместить своё недовольство на Англии. Шотландия делает широкий шаг по направлению к англичанину, возвышаясь над ним на какие-то жалкие пару сантиметров, но сейчас эти сантиметры кажутся такими непреодолимыми и недосягаемыми. Тёмно-зелёные глаза смотрят прямо в глаза британца, рыжеволосый с демонстративной ленцой вынимает сигарету, стряхивая серый пепел куда-то вниз, поддаваясь чуть вперёд. Артур замирает, ощущая на себе это неприятное горькое дыхание, вперемешку с терпким запахом мужского одеколона. Однако отступать уже поздно, и Кёркленд смело смотрит в ответ, с гордо поднятой головой и с присущей аристократам надменностью. Слишком долго он прогибался под зависимым государством, хватит. — Вы абсолютно правы, прошу прощения, мой король, — Скотт говорит это так тихо и жарко, отчего у блондина невольно бегут мурашки по спине, а затем он чувствует, как острые зубы смыкаются на чувствительной мочке уха. Не сильно, но достаточно ощутимо и болезненно. Шотландия заливисто смеётся прокуренным каркающим смехом, делая пару широких шагов назад, лукаво блестя зелёными глазами. Артур потрясённо держится за покусанное место, непонимающе смотря на брата. Что вообще творится у этого парня в голове? Англия невольно хмурится, а затем отворачивается в сторону, закрывая ладонью лицо, в попытке скрыть предательский румянец. Чёртов Шотландия. — Боевая готовность две минуты. Блондин вздрагивает, поднимая голову и отнимая руку от лица. Объявление повторяется ещё два раза, а затем наступает привычная тишина на фоне шума волн и некой непонятной суеты. Кёркленд переводит взгляд на Скотта, открывая рот, чтобы что-то сказать, но замирает. Шотландия манерно склоняется, прижимая правую руку к груди, и с неким азартом смотрит на него, шепча лишь одними губами: «Как прикажете, мой король». Вот засранец.