Лисий хвост

(POW Шикамару)

Эпоха Мэйдзи, 1886 год

Ближе к концу ноября в далёких горах Синано начинает холодать. Их безлюдный пейзаж будто сковывает невидимая цепь молчания, как непреложный обет, заключённый между Богом и духом гор. Всё в этих краях замирает гордо, таинственно, и ты сам, глядя на них, понимаешь, что пройдёт ещё тысяча лет, разрушится ещё тысяча столиц, а они так и останутся неприкасаемыми свидетелями эпох и поколений. Их вечное молчание, холод, высота хребтов и глубина живописного ущелья придаёт этому место ещё большее величие. Обветшалое и почерневшее от старости здание, именуемое виллой «Зелёные горы», но больше походящее на большой сарай, вот уже неделю служит мне временным пристанищем. Это единственная гостиница в этих краях, и мне действительно повезло с моим непривередливым характером: готовить здесь решительно не умеют, комфорт и развлечения, даже самые примитивные, отсутствуют напрочь. Но гостиница выполнена в японском стиле, на заднем дворе – открытые источники, а буквально в километре открывается потрясающий вид на ущелье, где низвергается незамерзающий водопад. Поскольку я далеко не сибарит, то всего этого мне вполне достаточно, чтобы чувствовать себя полностью удовлетворённым. Из Нагои(ши) Nagoya-Shi я буквально сбежал сюда в поисках умиротворения. Город со всем своим шумом и грязью, постоянная нехватка идей и бешеные погони за сюжетами для репортажей в последние месяцы стали слишком раздражать мне нервы. Неудачи на работе, постоянные лекции от начальства… Всё это напоминает сансару – замкнутый круг, колесо перерождений, при чём каждое из этих перерождений неудачное. Что ж, я решил порвать этот круг, выйти из него и, раз уж я вдруг подался в религиозные сравнения, «достичь нирваны». Так что я наплевал на традиции нашей организации, взял отпуск и ушёл тихо, даже приятелям ничего не сообщив. Иногда, лёжа в своём номере на татами, я понимаю, что значит древняя мудрость: «Не волнуйся и не спеши - дней в году много». В городе глупо даже вспоминать о ней, а в горах, где время течёт несказанно медленно, она кажется такой ощутимой и правильной, наверное, просто потому, что я совсем разленился и делать ничего не хочу. Несмотря на убогость и провинциальность, у гостиницы нет отбоя от посетителей. Каждый год бюджет её владельцев щедро пополняет множество таких же, как я, беглецов, отчаянно ищущих отдыха. Несколько дней назад я как раз познакомился с одним из них. Моего нового двадцатисемилетнего знакомого зовут Учиха Саске. Он приехал на воды вместе со своей женой, очень миловидной и, как оказалось позже, темпераментной Сакурой-сан. К сожалению, слабое здоровье девушки не соответствует бойкости и жизнерадостности её характера. Два раза в год они с мужем посещают источники, чтобы ей стало немного легче. Они появились в гостинице буквально через день после моего приезда и заняли комнату на втором этаже по соседству. Эта пара сразу обратила на себя всеобщее внимание. И дело было не в их поведении – в нём не было ничего удивительного или подозрительного. Однако поражала их странная несовместимость друг с другом: каждый из них был красив, но красота эта была разной. Учиха одевался со вкусом, и рядом с ним я не раз думал: как же нелепо смотрится на мне эта гостиничная юката, еле прикрывающая лодыжки). Он производил впечатление человека мрачного, во всём равнодушно спокойного, но позже я научился угадывать его эмоции по лёгким, прозрачным изменениям в его мимике. Саске часто можно было встретить читающим газету или очень старую книгу в хорошо сохранившейся обложке. В его движениях проскальзывали плавность и некий отпечаток строгого аристократического воспитания. При ходьбе он не размахивал руками, что говорило о скрытности характера, а спину по привычке держал ровно и гордо. Внешность этого человека говорила о том, что он непременно потомок какого-нибудь знатного рода. Его глаза, такие же чёрные, как и волосы, смотрели на всё с лёгкой скукой и как бы сквозь призму, словно он постоянно думал о чём-то своём. У него была абсолютно бескровная кожа, которая в иные моменты даже просвечивала на свету. Позже я убедился в том, что он страдает анемией. Сакура, его супруга, напротив, была девушкой впечатлительной и романтичной, с любопытством и охотой заводила знакомства. Как-то утром, пока я отрешённо сидел на лавочке во дворе, Сакура буквально выбежала из гостиницы с газетой в руках и пустилась в неизвестном направлении. Но, увидев меня, резко остановилась, а после долгого пытливого разглядывания уселась рядом и тут же огорошила меня нелепым вопросом: «Простите за беспокойство, но как вы думаете, зверь «космического оптимизма» из восточных гороскопов, это ведь тигр?». Меня немного удивило её внезапное обращение, но я быстро оправился и утвердительно качнул головой, на что она одобрительно, но как-то сокрушённо всплеснула руками: «Ну, значит, я была права! Представляете, в кроссворде столько ошибок! Неужели на Западе так плохо знают нашу культуру!». Немного подумав, я отвечал ей, что в этом нет ничего удивительного, ведь ограничения политики Сакоку сравнительно недавно были сняты императором Муцухито с нашей страны, и после стольких лет изоляции иностранцы не могут за такой короткий срок достаточно хорошо изучить нашу культуру. Она выслушала мою реплику нахмурившись, но с доводами согласилась. С «космического оптимизма» и началось наше с нею знакомство, а позже она представила мне своего мужа. Собственно, так я и попал в общество Учих. Благодаря хроническим болезням, кожа Сакуры стала светлой, но на щеках её так часто горел милый румянец, а зелёные глаза так радостно блестели, что становилось жаль её, молодую и весёлую, за её здоровье. Сакура была не чистокровной японкой. Я понял это не только из-за её светлых глаз, но также из-за волос. Свои густые, длинные локоны она заплетала в высокий хвост, и когда она шла, он в такт её лёгких шагов медленно покачивался из стороны в сторону. Мужа своего она обожала до поклонения, ни в чём ему не противоречила, нежно приглядывала за ним и старалась ничем ему не докучать. Он же, казалось, с нею был так же сдержан, как и с другими. Но я ясно видел: с этим человеком она счастлива. Не знаю, как так получилось, что мы сошлись с Саске. Возможно, именно за неимением чего-то общего мы и стали общаться друг с другом, надеясь в каждом найти для себя что-то новое. Мы с ним играли долгие и напряжённые партии в сёги. У меня есть привычка всё подмечать, и я отметил про себя его не дюжие аналитические способности. Обсуждали книги и политику. Я понял так же, что он на удивление вспыльчив и яростен в патриотизме. Чаще всего мы: я, он и его супруга, - собирались в беседке на заднем дворе гостиницы и подолгу разговаривали ни о чём, при этом весело убивая время. Учиха оказался очень приятным собеседником и со мной держался всегда вежливо. Беседы наши были увлекательными и охватывали большой спектр интересов. Сакура-сан с решимостью вступала в наши мужские разговоры, не редко ей удавалось даже переспорить нас, а это было нелегко, при чём она приводила такие аргументы, доказывающие её правоту, что я невольно переменил своё мнение о том, что женщины созданы только для кухни. Но после наших бурных обсуждений она, счастливая и разгорячённая, заходилась долгим кашлем, и Саске, с осторожностью поглаживая жену по спине, уводил её в номер, долго настаивая на том, чтобы она приняла лекарства. Потом он возвращался в беседку, и мы заводили какую-нибудь новую тему. Саске, как и я когда-то, увлекался фольклором и признался мне однажды, что вот уже восемь лет посещает префектуры по всей Японии и собирает легенды о призраках и всякого рода божествах. Я был лишь обычным любителем мистики; особенно в детстве мне нравилось слушать все эти загадочные истории о ёкаях, которыми мастерски пугал меня мой дядя Асума – учитель истории и естествознания. Именно благодаря Асуме я и решал податься в журналисты. На самом рассвете моей карьеры, когда я был ещё полон глупых надежд обрести признание, я вёл небольшую колонку в Нагойской газете. В этой колонке я рассказывал читателям о ёкаях, как когда-то дядя рассказывал о них мне. Признаться, это было самым лучшим временем в моей карьере. Я занимался именно тем, что мне действительно нравилось. Но вскоре я осознал, что на легендах не заработаешь реальных денег, и мне пришлось отказаться от них. Я перешёл в другой отдел, колонку вскоре закрыли. Жизнь моя превратилась в скучное однообразие, такое же унылое, как и у всех остальных. Рутина крепко затянула меня в свои сети, и о ёкаях я благополучно забыл. Кто бы мог подумать, что вспомнить о своём давнем увлечении мне посчастливится именно здесь, в окружении загадочных гор и не менее загадочного собеседника? Учиха Саске был на самом деле помешан на подобных историях. При желании он мог поддержать любую беседу, но категорично не любил рассказывать о себе и не переносил вопросов семейного характера. В подобных ситуациях он либо уходил от темы, либо отвечал подчёркнуто сухо, и, скорее всего, фразой, подготовленной заранее. Возможно, у него были на то свои причины. Но, несмотря на некую скрытность, он с упоением мог часами погружаться в таинственные сплетения легенд, и мне было действительно удивительно обнаружить в этом прагматичном человеке такую странную страсть. Мы с ним как-то снова остались в беседке допоздна. Когда я сообщил ему, что раньше занимался историями о ёкаях в Нагойской газете, его тёмные глаза раскрылись и замерцали: - Значит, Кагаяши Сора, это ваш псевдоним… Поверить не могу, что после стольких лет встретил редактора колонки «Лесное эхо». Пока я жил в Нагое, я выписывал эту газету только ради того, чтобы прочесть вашу новую историю. - Вы жили в Нагое и читали мою колонку? – я даже несколько изумился. Подумать только: кто-то до сих пор помнит её название. - Да, у нас с женой был там свой дом и магазин… но мы перебрались в Киото. Я собирал ваши статьи. Я с юности увлекаюсь ёкаями, и когда задумал создать коллекцию, мне хотелось найти реальные рассказы, что-то из жизни, может быть, чьи-то воспоминания, достоверные. И тут я случайно наткнулся на вашу колонку. Мне сразу бросился в глаза стиль её написания. Я почему-то поверил: то, о чём здесь рассказывается, точно не вымысел, все эти события происходили на самом деле, а автор, как и я, искал их, собирал и описывал на бумаге со слов свидетелей, а, может быть, наблюдал их сам. Помню, первая история, которую я прочёл, рассказывала о празднике Наки Сумо, проходившем в Токио у храма Сенсоджи в 1878 году. Когда женщины передали своих младенцев сумоистам, чтобы те, крепко и осторожно держа их в руках, соревновались друг с другом, дети от испуга расплакались настолько сильно, что даже шум собравшегося народа утонул в звуках их голосов. А ведь детский плачь отпугивает духов. И вот когда все дети так дружно заплакали, оглушая сумоистов и зрителей, из толпы вдруг выбежал тощий мужчина с длинными, похожими на тину, чёрными волосами, и, высунув длинный язык, дико закричал, хватаясь руками за голову. Женщины в панике прижали к себе детей, которые при виде мужчины схватили палки: «Это нуси! Это нуси! Он в змею, в огромную змею превратится! Бейте его!». Длинноволосый мужчина спасался бегством, а местная ребятня гналась за ним до самого леса, возле которого он, как рассказывали очевидцы, сбросил человеческую кожу, и, став змеёй, нырнул в чащу. - Признаюсь, я крайне удивлён. Эта статься была опубликована примерно восемь лет назад, а вы до сих пор чуть ли не слово в слово помните её содержимое, притом с деталями. У вас хорошая память. - А разве вы не помните собственные статьи так, словно они писались вами вчера? – Саске пристально на меня посмотрел, и мне почему-то стало не по себе от этого взгляда. - Ну… - протянул я, почесав голову, - боюсь, что нет. Это было давно, и сюжеты я тогда собирал так, словно находился в приступе лихорадки. Где-то услышав хотя бы тихое, робкое упоминание о подобном происшествии, я мгновенно мчался в те края, где оно якобы случилось и расспрашивал, хотя, вернее даже сказать, донимал жителей своими вопросами. Тогда я был… как бы правильно выразиться… доверчив. Поэтому я легко, даже с радостью верил всему, что рассказывали мне люди, преимущественно старики и дети. Им нечего не мешало немного приукрасить, завуалировать те или иные моменты в своих повествованиях. Думаю, большинство из них так и поступало. Но, оно и к лучшему, ведь так мои статьи получались более эффектными и привлекали больше читателей. Он внимательно выслушал меня, и после этого мы оба замолчали на некоторое время. Густые кустарники самшита и рододендронов тихо шелестели, перешёптываясь с ночным ветром. - Мне сложно поверить, - Учиха подпер голову рукой, неотрывно за мной наблюдая, - что вы делали всё это лишь ради того, чтобы привлечь к себе внимание. Вы не похожи на человека, ищущего для себя славы. Я наклонился вперёд, взял в руки горячую чашку и, поставив её к себе на колени, осторожно грел на ней замёрзшие ладони. - Хм… разве не похож? – улыбнулся я. - Абсолютно нет, - подтвердил Саске, покачав головой. - Что ж, я действительно вовсе не для сенсации стал редактором «Лесного эха». Даже если существование потустороннего всего-лишь вымысел, мне всё равно нравилось ощущение тайны, прикосновения к тонкой грани между нашим привычным миром и тем, невидимым, отрешённым. Поэтому, я надеялся, что мне удастся заинтересовать и других людей, заразить их моим увлечением. Всё-таки, предания о ёкаях – это часть нашей истории. - А сейчас, - Саске проницал меня своим испытующим взглядом, - сейчас вы не верите, что вам это под силу? - Знаете, я уверен, что теперь людей совсем другое интересует, и на изучение фольклора не многие захотят тратить своё время. - Именно поэтому вы и перевелись в другой отдел. Редакции не хватало массовости. Когда вы поняли, что историями о мистике больше не привлечёшь читателей, а, значит, не заработаешь себе на жизнь, вы ушли, и колонка «Лесное эхо» вскоре прекратила своё существование. У Саске практически никогда не менялся тон, но сейчас в интонациях сквозила холодная вежливость, и я слышал в его голосе странный упрёк. - Да, всё верно. Я действительно перестал заниматься этими репортажами из-за материального вопроса, хотя, не он один подтолкнул меня к уходу. Но почему мне кажется, что вы как будто упрекаете меня в чём-то, Саске-сан? - Нет, я не имею права… - уклончиво ответил он, отвёл взгляд и долго смотрел в темноту, кажется, погружённый в собственные тяжёлые мысли. Пели цикады, ветер шумел. - Вы верили в ёкаев? – внезапно спросил он, повернувшись ко мне снова. - Верил ли, - пробормотал я, не понимая, серьёзно ли он задаёт мне подобные вопросы. – Честно, даже не знаю, что вам ответить. Я был молод, и, хоть в силу характера, никогда не отличался мечтательностью, всё равно хотел верить во что-то. Здесь главное – это улучить момент. То, какую именно сторону в жизни выберет для себя человек, зависит в большинстве своём от случая, от того, что встретится ему на его пути. Мне встретился человек, и я пошёл за ним, а его взгляды и, даже, философия, передались мне. Не знаю, скорее всего, если бы не его влияние, то ни я, ни вы никогда не узнали бы о таком авторе, как Кагаяши Сора. - Зависит от того, что встретится на пути, - медленно повторил Саске. Его тёмные глаза затянула пелена воспоминаний. Я следил за ним, отпивая из чашки остывший горький чай, и мне отчего-то становилось тоскливо, словно я забыл что-то важное или совершил глупую ошибку. - Саске-сан, вы ведь не просто так спросили меня, верил ли я в ёкаев? Он очнулся, немного вскинув тонкие чёрные брови, словно от удивления, и утвердительно опустил голову. - Может быть, - неуверенно начал я, ощущая, что сейчас потревожу что-то сокровенное в его душе, - вы интересуетесь потому, что сами верите в их существование? Я внутренне подготовился к тому, что он не захочет обсуждать со мной нечто подобное. Но тут я заметил не только то, насколько неожиданно ярко блеснули странные огоньки в его гипнотизирующих глазах, но и как глубоко и быстро он набрал в лёгкие воздух, словно его вдруг обожгло огнём. - Да, - выдохнул он неспокойно, - я не просто верю, что ёкаи существуют на самом деле. Я знаю, что они реальны и живут среди нас. И… Я замер, боясь, что он не захочет продолжать. Но, к моему удивлению, Саске настойчиво посмотрел на меня и сказал: - Я надеялся, что вы тоже верили в это когда-то. Но, даже если нет, это не имеет особой разницы, ведь я всё равно благодарен вам за то, что вы, по крайней мере, пытались до них дотянуться, за то, что вели эту колонку, за то, что я нашёл в ней утешение. Признаюсь, мне досадно, действительно досадно, что вам так и не удалось увидеть ёкая собственными глазами. Если бы только… - Постойте, - внезапно перебил я его, сам, впрочем, недовольный своей бестактностью, - простите, Саске, но что значит «не удалось увидеть»? Хотите сказать, что вам удалось? Он загадочно улыбнулся самыми уголками губ: - А вы думаете, почему я настолько уверен в своих убеждениях? Мы с вами похожи, Шикамару-сан, ни один из нас никогда до конца не поверит в то, чего не видел собственными глазами. Для нас, прагматиков, реалистов, важна точная уверенность, иначе мы не признаем то или иное явление. А я видел, и поэтому я признал. Признаюсь, осознавать услышанное разум мой отказывался. Я лихорадочно, мимо воли начал гадать, не с сумасшедшим ли я веду беседу? Пусть, исходя из его поведения, подобная мысль должна быть последней, которая придёт в голову, но ведь существуют коварные и очень умные сумасшедшие, умеющие эффектно и вовремя срывать с себя маску. Странно, конечно, так полагать, но всё-таки было что-то необычное в этом Учихе, даже пугающее, особенно когда он так пристально, исподлобья наблюдал за моей реакцией, с абсолютно серьёзным выражением бледного лица. - Я вижу, что вы мне не доверяете, Шикамару-сан. Что ж, вы только что сказали очень красиво: «То, какую именно сторону в жизни выберет для себя человек, зависит в большинстве своём от случая, от того, что встретится ему на его пути», - тихо повторил Саске слово в слово мою фразу, от чего я дёрнулся, снова поражаясь его памяти. У меня тоже хорошая память, более того, как он и сказал, наши взгляды сходятся. До чего же странно мне было сидеть осенним тёмным вечером в низком, плетёном кресле, держать в ладонях остывшую чашку и пытаться понять человека, похожего на меня. - На вашем жизненном пути вы встретили человека, который повлиял на ваши взгляды и подтолкнул вас к карьере журналиста, - не спеша продолжал Саске, подперев голову рукой. - Мне на пути тоже встретился кое-кто, и после этой встречи я стал смотреть на мир иначе. Позвольте мне дерзость, хочу отнять у вас время, господин Шикамару. Я расскажу вам о Наруто. - Наруто? – переспросил я, не отрывая взгляда от своего собеседника, вслушиваясь так самоотвержённо, что удивлялся сам. Ощущение прикосновения к чему-то тонко-прозрачному и загадочному, то самое, которое я давно позабыл, с новой, неизбежной силой влекло мою душу. - Да, - ответил Саске, вглядываясь в темноту, - с этим именем связаны одни из красивейших воспоминаний моего детства. Наш клан Учих происходит из древнего рода Мураками, которые когда-то жили даже в этих краях. Для моей семьи фамилия всегда имела особое значение. Наверное, беспрекословное следование обычаям и вечное стремление удержать свой статус, и есть некое особое проклятие всех семей, славящихся своей родословной. Ведь даже наша с Сакурой свадьба была предопределена за долго до того, как мы вообще появились на свет. Глупо, не правда ли? Но с этим ничего не поделаешь, таковы правила, установленные в нашем обществе, - Саске немного помолчал, и мне показалось, что он удержал себя от вздоха. – Как я уже говорил, Учихи – одно из ответвлений семьи Мураками. Однако, поскольку мы сами являемся достаточно древним самостоятельным кланом, у нас есть свои особые традиции и поверья. Одна из таких традиций неизбежно пересекается с судьбой каждого мужчины, рождающегося в главной семье. Эта легенда из поколения в поколение передаётся в нашем клане, и каждый, кто слышит её в первый раз, долго потом пребывает под мистическим впечатлением. - Что же это за легенда? – не вытерпел я, чувствуя, что во мне неутешным огнём разгорается детское, нервное любопытство. Учиха Саске улыбнулся, как всегда угадав мои порывы: - В конце XII века провинция Синано, где мы с вами находимся в данный момент, находилась под контролем рода Минамото. Этот род дал начало другим самурайским родам — Мураками, Огосавра, Кисо, Сува и Такэда, которые правили этими землями до середины XVI века. Но позднее, в ходе походов Такэды Сингэна, провинция была захвачена и разделена на северную и южную части. Места для прежних правителей не осталось, и Мураками, а вместе с ними и остальные потомки, отправились искать новые земли. Но уже на тот момент Учихи откололись от них и стали самостоятельным кланом. Для чего? Ну, думаю, для собственной выгоды, чтобы возвысить самих себя и доказать своё право на существование. Учиха Мадара, тот, кто, собственно, и создал клан Учих, после чего стал его первой главой, решил найти лёгкий и быстрый путь, с помощью которого ему удастся достичь для своего рода богатства и славы. И тогда он призвал Кюби, девятихвостого лиса хранителя, силой и красотой которого всегда так восхищались наши предки. Мадара подчинил себе Кюби и заключил с ним сделку: свою душу он обменял на помощь духа. И после этого клану Учих всегда сопутствовала удача. Богатство как будто само стекалось в наши дома, все женщины в нашем клане славились своей изящной красотой, а мужчины – умом и воинственной силой. Нам удалось вернуть потерянные когда-то территории, наш род разрастался и процветал. Однако Кюби остаётся верен кому-то ненадолго, особенно, если его заключили силой. Лишь сильная привязанность к человеку может заставить девятихвостого измениться и вечно сопровождать единственную выбранную им душу, помогать ей и оберегать её от невзгод. После смерти Мадары Кюби получил его душу и исчез. Единственное, что он оставил потомкам своего хозяина, был один из его красно-бурых, пушистых хвостов. Этот хвост Учихи бережно хранили в храме, возведённом ими для поклонения девятихвостому, и устраивали праздники, преподнося Кюби свои дары. И, что удивительно, девятихвостый, кажется, слышал и видел всё это, пристально наблюдая за потомками своего первого хозяина, и внимал их просьбам, продолжая их защищать. Наш клан существует и по сей день, и до сих пор мы рассказываем эту легенду. У нас есть такая особая традиция, которая как бы усиливает связь с Кюби. Каждый мужчина, рождающийся в главной семье, по достижению семнадцати лет, отправляется охотиться на лис. В охоте обычно принимает участие несколько человек, но убить лису должен именно ребёнок из главной семьи, для которого и устраивается этот своеобразный обряд. Когда лиса подстрелена им, юноша должен принести её в храм, где уже всё готово для церемонии, самостоятельно вычистить и обмыть её шерсть и отрезать хвост. Всё это делается под надзором главы клана и приглашённых наблюдателей, старейшин. Женщинам участвовать в церемонии запрещено. Убив лису, мальчик доказывает, что он способен быть бесстрашным и вести за собой клан как следующий глава; обмыв шерсть убитой лисы он показывает, как ценит и бережно относится ко всему, что годами накапливалось в семье, и обещает добывать новые знания, следуя традициям своих предков; отрезав хвост и положив его на расписанный иероглифами свиток перед алтарём, он отдаёт дань уважения Кюби и просит его о защите и удаче для себя и своего клана, как бы заключая с ним контракт, который навсегда связывает вместе их души. В молчаливой задумчивости я следил за лицом рассказчика. Я услышал действительно красивую историю, картины которой живо и ярко вставали перед моими глазами, пока Саске говорил, отрешённо глядя в темноту. Но одна навязчивая мысль не давала мне покоя, потому что я подсознательно чувствовал: он не просто так рассказал мне эту легенду, всё должно было свестись к одному. - Впечатляющая история, вам отлично даются описания, Саске. Вы могли бы с лёгкостью писать книги. - Это далеко не так, всё выходит так складно лишь потому, что я слышал эту историю множество раз и повторял её в своих мыслях ещё больше. Более того, я ведь сам прошёл через обряд. - Но эта легенда – лишь предисловие к настоящей истории, ведь так? – поинтересовался я. - Верно, вы должны были услышать её прежде, чем я начну свой настоящий рассказ. - Признаюсь, вы меня очень заинтриговали, и одна мысль почему-то всё время щекочет моё любопытство: кто же такой этот Наруто, с которым связано ваше детство? Саске поднял голову и пристально посмотрел на меня. Его тёмные глаза гипнотизировали, затягивали в вязкую, беспросветную пропасть прошлого, и по спине моей то и дело пробегал холодок. - Наруто – это девятихвостый, - ответил он не сразу, после чего красочные, полыхающие воспоминания пеленой заволокли нас, двух полуночников, сидящих в деревянной беседке на заднем дворе гостиницы «Зелёные горы», и в сметающем вихре унесли нас в далёкий 1871 год.