Симбиоз

Темное облако никотина медленно ползло вверх к потемневшему от регулярных доз потолку. Кажется, само здание задыхается вместе со мной, вот-вот начнет кашлять, словно заядлый курильщик, проклиная сигареты. Потемневшие стены, испещренные миллиардами трещин-морщинок, напоминают о вечности, точнее, об ее отсутствии. Забавно, что именно я об этом подумала. Вечная не вечна. Человек, сидящий напротив и источающий столь чудесный аромат дешевого табака, прямое тому подтверждение. Все еще жив, сидит со мной в одной комнате, признаков агрессии не наблюдается. Молчит. Смотрит сквозь меня, как будто бы не замечая, тушит очередной окурок об украденную у какого-то рассеянного дурака пепельницу. Ухмыляется, чиркая спичкой. Наверное, можно было бы поспорить, что его лицо навсегда запечатлело жуткий оскал психопата, именуемого улыбкой, но я вижу, сейчас это искренне, на удивление. Челка темными прядями лезет в глаза, не позволяя разглядеть последствия поехавшей психики — прижженные остатки век, застывший затуманенный взгляд. Безразличие. Оно сводит меня с ума. Он знает, нет никакого подвоха, то, что происходит сейчас не запредельно, а просто норма. Вынужденная. Для него спасение, для меня — пытка. Не притронуться, не коснуться — правила есть правила. Мы сами их установили, выбирать не пришлось — жить на улице не хотелось обоим. Жалкая лачуга стала чем-то вроде дома для двух людей, ненавидящих друг друга. С тех пор как он поселился со мной под одной крышей, моя жизнь превратилась в сущий кошмар. Ежедневная доза никотина в несколько сигарет, побочные связи и целое кладбище малолетних проституток за ветхим домишкой, битое стекло, впивающееся в босые стопы, запекшаяся кровь легкодоступного суррогата женского пола на истерзанном матрасе — все это не более чем особенности жизни с подобной личностью. Когда-то мне казались дикими такие вещи, но теперь можно сделать вывод, человек может привыкнуть ко всему, даже к замашкам убийцы-психопата. Впрочем, всегда был шанс уйти, правда, смысла от этого было едва ли больше, чем остаться с ним тет-а-тет. Стоит признать, в данном случае он — меньшее из двух зол. Засмотревшись на пропитавшийся дымом потолок, я стянула ненавистную маску, скрывавшую мое уродство столько лет. Только сейчас заметила, он откинул спутанные пряди со лба и в упор уставился на меня. Пристальный взгляд немигающих глаз заставляет съежиться, почувствовав себя бракованным образцом под микроскопом. Да, смотри на меня, это твоих рук дело! — Что бы ты там ни думала, ты и впрямь стала красивой. Я вполне доволен, хоть и ждал немного другого. — Красивой? Да у меня только начали заживать ожоги! Ты испортил мне не только жизнь, но и лицо, это из-за тебя мне приходится носить эту чертову маску! — Успокойся, неудачи тоже имеют место быть. — Как жаль, что все мои заключены в тебе. — О чем же тут жалеть? Все твои проблемы в одном человеке, почему бы просто не… — Я бы с радостью, но уговор дороже денег, если ты об этом не задумывался. — Для тебя так много значат слова? Я думал тебе важнее поступки. Он уже нависает надо мной, прижимая к стене и все еще сверля взглядом. В нос ударяет запах металла и пропитавшей его чужой крови. Ухмыляется. Знает, что мне нечего ответить. За несколько лет он уже выучил меня наизусть, как и я его. Это своего рода симбиоз, необходимый каждому из нас, но при этом невыносимый. Для меня. Молчу. Отворачиваюсь, подавляя желание вонзить нож ему в живот, проткнув кишечник. Продолжает испытывать мое терпение, наблюдает, как меня медленно наполняет злость. Ждет, пока я выйду из себя. Запрокидываю голову вверх, скалюсь в ответ на злобную усмешку, перечеркивая его планы на созерцание истерии. Не перестает рассматривать мое лицо, продолжаю искать подвох в его спокойствии. — Видишь, пока ты в состоянии улыбаться, тебе не будут требоваться мои услуги. Возвращается на прежнее место, гасит почти истлевший остаток сигареты, садится прямо на изорванный матрас, не желая продолжать беседу. Впрочем, я в этом и не нуждаюсь. Медленно касаюсь своего лица, провожу пальцами по лбу, щекам, носу, подбородку. Ощущаю грубую сухую кожу, едва зажившие ожоги и почти забытую боль. Вспоминаю собственный дикий крик, становится смешно от своих глупых и ужасно наивных надежд. Верить в то, что все еще будет хорошо, уже не представляется возможным. На улице в такт моим мыслям начинает накрапывать дождь. Небо стремительно темнеет, затягиваясь тучами не хуже, чем псих напротив сигаретами. Деревья, продуваемые холодным ветром насквозь, шелестят обрывками листьев. Мысли теряются в шуме, нарастающем со всех сторон. Холодает. Его не заботит погода, он поднимается и молча выходит прямо под ливень, демонстративно хлопая шаткой дверью. С чего бы это. Взгляд невольно падает на разбитый циферблат. Уже восемь? Сегодня же вторник, и как я могла забыть? Время для шлюхи. Его величество решило сжалиться надо мной и приводить потаскух только по вторникам, думал, что сделал мне одолжение, ошибся. Лучше не стало, отвращение никуда не делось. Жалости я к ним не испытывала. А зачем? Все они сброд достойный такого обращения. Через какое-то время он вернулся, на удивление, один. Неужели получил отказ даже от грязи, ошибочно считающей себя человеческой особью? Смотрит в глаза и начинает заходиться в приступе истеричного смеха, бросая передо мной окровавленный нож. Убил. Просто так. Без особой на то причины. Смеется надо мной, знает, мне не жаль, я не святая. Не вижу смысла защищать кого-то вроде них. Читает это в моих глазах и задыхается, заходясь в истерике. Отталкиваю от себя нож, перепачканный кровью отбросов. Противно. — Что? Разве ты не считаешь их мусором? Сомневаюсь. — Мерзость. — Неужели? Я уничтожил эту дрянь, я! Напрасно ты считаешь меня психом. Я козел отпущения для этого убогого мира, персональный спаситель, уменьшающий численность фальшивок. Это необходимо людям. — Хватит искать оправдания обыкновенному помешательству! Ты сумасшедший, убийца, возомнивший себя Богом. — Это ты ищешь оправдания, не желая признать, что я прав. Замолкаю, не желая продолжать дискуссию. Надоело терпеть его заскоки. Шизофрения — хреновый диагноз. А тем временем душевнобольной все еще стоит рядом, надеясь на возобновление разговора. Увы, я не намерена потакать. Поднимает нож и, криво усмехнувшись, отходит. Курит, запрокинув голову, пытается что-то рассмотреть на потрескавшемся потолке. Не прекращаю за ним следить, этот дом — минное поле, где всегда нужно быть осторожным, дабы не взлететь на воздух кусками мяса. Его это не интересует. Ему все равно. В его голове я просто собачонка, не желающая ему подчиняться. Какая жалость, но я не поддаюсь дрессировке. Тем более после того как подобие хозяина оставило меня сиротой, вдоволь поиздевавшись при этом над песьей мордой. Радует только то, что владелец зверушки не зоофил. Хотя, от него можно ожидать чего угодно. Именно поэтому я за ним наблюдаю. Он ухмыляется, словно последняя фраза была произнесена вслух. Интересно, что же тут такого смешного? Даже сама начинаю подавлять смешки — нашла чему удивляться, как будто бы я забыла, передо мной же псих, а не адекватный человек, не страдающий от регулярных истерик на фоне шизофрении. — Зря ты надеешься на то, что все наладится. Мы вечно будем жить в этой развалюхе, мы никому не нужны. Я предлагал тебе единственный шанс выжить на этом днище — перестать строить иллюзии насчет какой-то мести, подумать о том, где ты окажешься завтра. Я зарабатываю на кражах и убийствах, попутно оказывая миру услугу, хотя люди упорно продолжают втаптывать меня в грязь, размешивая мной свое дерьмо. Ты ведь тоже не такая святая, какой пытаешься казаться. Твои убеждения — не более чем удобная для тебя ложь. Признай это. — Пытаешься равнять меня с собой? Напрасно. — Назови хоть одну причину не делать этого. — Я не убийца. — Посмотрим. Все еще впереди, верно? Ложится на спину и отворачивается лицом к стене, не дожидаясь ответа. И мне не нужно видеть его лицо, чтобы знать то, что на нем расползается кривая усмешка. Он знает, все знает. Я не убийца, но я ей стану. В любом случае. Все еще впереди.