Долг врача

Каламити сидела на разбитом бетонном балконе с видом на заброшенный карьер и слушала музыку, положив руку на проигрыватель. Ее бойцы толклись на кухне внизу и ели консервы, сверкая бляхами и цепями, налепленными на куртки. Тхань всегда чувствовала себя не в своей тарелке, когда приходилось проходить через бойцов, чтобы поговорить с Каламити. Каламити убеждала Тхань в том, что они ручные и безвредные, но караванщики, которые привезли в лечебницу Тхань своего раненного товарища, тоже убеждали ее в том, что они безвредные. И что же случилось потом, когда Тхань неохотно пустила их и велела помочь ей подготовить операционную, то есть разложить скрипучий стол, завести барахлящий генератор, подпитывающий лампу, и принести спирт, которым она могла протереть руки? Как только Тхань извлекла пулю у раненного караванщика из ноги, его товарищ повалил Тхань на стол, а вскоре к нему присоединился и сам раненный. Их было двое и они очень старались, так, что даже банки с препаратами звенели, а Тхань, сжимая губы, смотрела в потолок и ждала, пока все закончится. Она могла бы кричать и сопротивляться, но Тхань была врачом и знала, что так будет только больнее. Когда караванщики закончили, они выпили спирт, прошлись по лечебнице, сорвали с заколоченных окон доски и согнали с койки древнюю старуху Тики, которая с плачем упала на потрескавшийся кафельный пол; ходить Тики не могла, после инсульта ей парализовало половину тела. Один караванщик заснул на койке Тики, а второй — рядом с умирающей девочкой из кочевого племени. Перед сном они со смехом пообещали, что приведут своих друзей и всех в лечебнице опробуют: и Тики, и девочку-кочевницу в красных бусах из стреляных гильз и сушеных семечек, а напоследок и саму Тхань — еще разок для ровного счета. Тхань выслушала их молча, и вышла, закрыв за собой двери. В прихожей под причитания Тики, которую Тхань усадила на стул, Тхань надела пыльный плащ, натянула разбитые сапоги, и пошла в город по дороге, оставшейся еще от горнодобывающей компанией, за подмогой. До Тхань давно уже доходили слухи о том, что в городе поселились бандиты, которыми заправляла какая-то женщина, обещавшая навести в кантоне порядок. Тхань не верила в обещания, зато верила в то, что всем нужен хороший врач. Тхань надеялась, что, если она расскажет о своих исследованиях подземной плесени, поедавшей внутренности, из-за которых компания была вынуждена бросить и колонию, и колонистов, бандитка согласится спасти ее пациенток. Но бандитка согласилась и просто так, просто потому, что едва стоявшая на ногах от усталости Тхань попросила. Наверное, думала Тхань, недоверчиво относившаяся к людям, Каламити просто нужно было показать свою власть, показать, что на ее территории никто не смеет нападать на ее людей и портить ее собственность, но она помогла ей, и Тхань это запомнила. Поэтому, когда Каламити позвала Тхань жить в город, в котором понемногу — усилиями Каламити и ее мастериц на все руки, которых бойцы искали по всем кантонам — заработал насос, качающий воду из-под земли, и заброшенная энергостанция, и магазины с парниковой фермой, Тхань согласилась. С тех пор Тхань работала на нее — на Каламити, королеву Корды-2, как Каламити себя называла, и люди ей верили, потому что некому было оспорить ее титул; а если кто пытался, то никогда не жил достаточно долго, чтобы о нем успели услышать. — Кто же это пришел, — увидев Тхань, Каламити широко распахнула руки, и Тхань, наклонившись к ней, привычно ее обняла. — Моя девочка пришла. — Как дела у моей девочки, моей славной докторки? Все хорошо, всего хватает? — спросила Каламити, отстранившись. — Спасибо, все хорошо. — Тхань подумала, что, когда Каламити говорит, золотой зуб у нее во рту блестит, как маяк. Когда-то на месте золотого зуба был черный провал, в котором было видно, как шевелится влажный темный язык, но Тхань велела жестянщику расплавить кольцо, и сделать из него зуб, который она вставила Каламити заместо выбитого. Теперь улыбка Каламити и правда была сверкающей, чем она не преминула воспользоваться, распуская слухи о том, что в «улыбке королевы играет солнце». Тхань не одобряла тщеславие Каламити, но ее безграничное себялюбие разбавлялось умом и самоиронией, не дававшими Каламити слишком уж заноситься, по крайней мере, на людях. Хотя в своих мечтах — Тхань не сомневалась в этом — Каламити видела себя королевой не только Корды-2, но и всех планет Кордиальной Дуги. Стоило бы только механикам поднять аэрокары, и Каламити отправила бы своих людей во все старые шахтерские поселки, разбросанные по планете, во все населенные шахтерами заброшенные кратеры, во все убежища, где прятались бывшие компанейские инженеры, в больницы, где еще оставались иссохшие от голода и жажды врачи, и тюрьмы, в которых держали оборону бывшие полицейские. После того, как Каламити сплотила бы их под своей властью, заставив каждого старшего офицера, духовного лидера или главного врача присягнуть ей на верность, следующим своим решением Каламити отправила бы механиков работать над переломанными турбинами звездолетов, забитыми метеоритными осколками, с помощью которых она сначала бы установила контакт с другими планетами Дуги, а потом — свою над ними власть. Тхань знала, что Каламити это под силу: если это кому-то и было под силу, так только ей, хотя Каламити была не очень похожа на женщину, на которую можно положиться. Она была развязной, крупной и плотной, с черной кожей и крашеными в розовый волосами, перевязанными вылинявшей на солнце банданой. Одевалась Каламити практично, но, по меркам Корды-2, невероятно дорого: ее штаны были сделаны не из парусины, а из самой настоящей джинсы, рубашка пошита не из гнилых чехлов от аэрокаров, а из натурального льна. Пальцы Каламити украшало множество тяжелых колец и перстней, каждое — со своим узором, и она хвасталась, что по кольцу приходилось на каждую пулю, которая ее не убила. Тхань осматривала Каламити и нашла на ее теле больше шрамов, чем насчитала перстней-пуль: это значило, что или Каламити ограничилась пулями по количеству пальцев, или, как всегда, привирала. Разговаривая с Каламити, Тхань любила гадать, говорит ли она правду или врет: Тхань никак не могла проверить свои догадки, но ей нравился сам процесс, к тому же, Каламити, в отличие от остальных, на кого Тхань приходилось работать, не требовала от Тхань доверять ей. Наоборот, Каламити со смехом говорила, что уж кому-кому, а ей точно не стоит доверять, и, имея дело с Большой Королевой Каламити, Тхань должна всегда быть начеку — и Тхань была. Но, даже зная о людях, которые пропадали, и чьи тела через несколько месяцев, находились, обглоданные пустынными скатами, в карьере, о расправах над другими бандами, которые Каламити совершала, «зачищая» приглянувшуюся территорию, Тхань, все же, не всегда могла заставить себя помнить о том, что Каламити не стоит доверять. Каламити могла быть жестокой и тщеславной, но под ее властью людям действительно жилось хорошо — или не так плохо, как могло бы, а на Корде-2 это было уже кое-что. И, если бы у Тхань был выбор, вернуться ли на работу в горнодобывающую компанию, бросившую их умирать, или остаться в этом пустынном аду вместе с Каламити — она бы, наверное, осталась с Каламити, потому что компания уже однажды ее предала, а Каламити не предавала ее еще никогда. — А как делишки с заразой? Мы все с нетерпением ждем, до чего ты доработаешься, — сказала Каламити, кивая татуированному телохранителю, который, в свою очередь, кивнул хромому слуге. Слуга достал из дребезжащего и светящегося синими энергетическими блоками холодильника мутную бутылку, и трясущимися руками разлил вязкую прозрачную жидкость в два стакана, которые передал телохранителю, а телохранитель уже бережно вручил стаканы Каламити и Тхань. — Мои люди говорят, что Торчок и Джеки, которых привезли к тебе неделю назад, все еще не двинули кони. Это хороший результат. — Если говорить о последнем поступлении зараженных, я и правда совершила большой прорыв, — согласилась Тхань, присаживаясь в плетеное кресло с продавленным сидением и, приблизив стакан с синтетическим джином к губам, вдохнула аромат. Хороший алкоголь, как и сигареты, был настоящей редкостью в городе Паника, как Каламити назвала свой форпост. Даже несмотря на то, что Тхань, как единственная врач города, получала все самое лучшее, синтетического джина она могла выпить только в штаб-квартире. — Торчок скорее всего не выживет, его привезли слишком поздно. Внутри у него все черное, и осыпается. Джеки... она очень здоровая, и всегда мало курила. Я думаю, что смогу ей помочь. — Да ну, — Каламити хлопнула ладонями по подлокотникам. — Дружок, ты слышал? — спросила она, обращаясь к телохранителю, который неопределенно ей кивнул. — Тхань все-таки нашла, как справиться с подземной плесенью! Врачи компании не смогли, сбежали, бросили нас подыхать, а она взяла — и справилась! Одна ее голова стоит сотни стволов, нам повезло ее встретить. Под водянистым взглядом телохранителя Каламити Тхань плотнее запахнула на груди рваный шарф, которым замотала шею от песка. Тхань не нравились такие большие и суровые мужчины, которым для общения, казалось, совсем не были нужны слова. Они переглядывались, перехмыкивались, даже переплевывались, как верблюды — все, что угодно, кроме разговоров — и при этом отлично понимали друг друга. Тхань никак не могла отделаться от чувства, что наемники Каламити были новой формой жизни, достаточно жизнестойкой, чтобы выжить на Корде-2, но слишком примитивной, чтобы иметь много общего с людьми. — Я не справилась с плесенью полностью, я только остановила распространение, — предупредила Тхань, отпив джина, и, сморщившись, прижала руку ко рту — джин был очень крепкий. — Все дело в том, какая концентрация спор была в воздухе, когда спускались в пещеры. Насколько глубоко спустились Джеки и Торчок? Они ведь спускались в пещеры, да? Каламити и ее телохранитель переглянулись, и Тхань поняла, что спросила о том, о чем спрашивать была не должна. Молчание затягивалось, и Тхань постаралась как можно быстрее допить джин, не зная, чем закончится этот разговор. Тхань боялась не за себя, за исследования, но Каламити только хмыкнула: — Умная девочка, ничего от тебя не скроешь. Меньше знаешь, лучше спишь, поэтому я скажу только, что спустились они глубже, чем обычно, и там подхватили эту дрянь. — Мне нужен точный номер уровня, — предупредила Тхань. — В лаборатории все образцы пораженных тканей разложены по уровням. У меня создалось впечатление, что плесень поразила подземный комплекс неравномерно, и если я пойму, по какому принципу распространялось заражение, я смогу рассчитать карту безопасных проходов. — Ты правда можешь это сделать? — Каламити положила руку Тхань на плечо, ее глаза заблестели. На нижних уровнях подземного комплекса находилось множество вещей, способных поддерживать жизнь города Паника годами: камень, металл, топливо; брошенная техника, запчасти и медицинские аптечки с ценными препаратами. С верхних уровней, где поражение плесенью было не таким сильным, бойцы Каламити уже вытащили все, что могли. Чтобы Паника продолжил свое существование, им нужно было спускаться глубже и приносить больше, но для этого нужна была вакцина, которую Тхань еще не разработала. Каламити устала ждать и решила рискнуть, но ничего не вышло, и теперь она снова нуждалась в Тхань и ее исследованиях. Тхань уже научилась обеззараживать вещи, принесенные из пещер, но людьми процесс застопорился. В распоряжении Тхань был всего один человек, который переболел плесенью и выжил. С помощью образцов его ткани и крови Тхань удалось реанимировать Джеки, но она действовала вслепую и знала, что на этот раз ей просто повезло. Как бы ужасно это ни звучало, для того, чтобы понять, что делает людей устойчивыми к заражению, Тхань потребовалось бы больше больных, но это был не тот ответ, который Тхань могла дать Каламити. С Каламити бы сталось начать загонять своих людей в пещеры, а потом укладывать их по одному на операционный стол Тхань, а этого Тхань допустить не могла. — Со временем, — уклончиво ответила Тхань, и Каламити, сжав ее плечо, предупредила: — Не ври мне, ты совсем не умеешь врать. — Я не вру, мне действительно нужно время, — возразила Тхань. — Сейчас я работаю с тем человеком, которого ты наняла для того особого задания. Образцы, которые я получила от него, они очень помогли, пока что только Джеки, но мне нужно больше времени, чтобы все изучить и расписать... — Если он тебя не слушается, — доверительно сказала Каламити, приблизив свое лицо к лицу Тхань. От Каламити пахло свежим потом, которым быстро проходит человек, пьющий виски посередине дня, — скажи мне. Он кажется крутым, да, но он жив только потому, что он был тебе нужен для работы. Одно твое слово — и я ему об этом напомню. — Все хорошо. Он... слушается, — сказала Тхань, подумав о голубых глазах на обветренном загорелом лице, и о жестких от ветра и пыли волосах. — Он понимает, что это важно. Насколько это вообще возможно для такого, как он. — Слушается, значит, — хмыкнула Каламити, отпустив плечо Тхань и откидываясь в кресле. Тхань не была уверена, что Каламити не прочитала по ее лицу то, что Тхань никому — даже себе — пока не хотела открывать. Ее нарыв еще не вызрел, а Тхань была хорошим хирургом и знала, что не стоит тревожить не созревший нарыв. — И правильно делает. Выпьешь со мной еще, или пойдешь? Оба варианта приемлемы и не караются расстрелом, — добавила Каламити, положив ногу на ногу. — Люди так пугаются, когда я предлагаю им выбор. Все время думают, что я с ними играю, а у меня столько дел, что я уже и забыла, каково это — играть. — Я бы выпила с тобой еще, — ответила Тхань, поднимаясь со стула. Она не знала, куда поставить пустой стакан, поэтому отдала его телохранителю, который по цепочке передал стакан хромому слуге, — но вечером. Сейчас у меня тоже очень много работы, и, к тому же, слишком жарко. — Как хочешь, — Каламити пожала полными плечами. — Я люблю жару, но не все должны же любить то же, что и я. Например, голубоглазых мужчин я не люблю, — сказала Каламити, когда Тхань уже стояла в дверном проеме, ведущем в прохладу второго этажа. — А кто-то от них без ума... Тхань спустилась так же, как и поднялась, осторожно переступая через раскрошившиеся ступени, на которых на разном расстоянии друг от друга были расставлены патроны, пепельницы и пивные банки. Бойцы Каламити уступали Тхань дорогу, новости в Панике расходились быстро: к уважению, которое они испытывали к Тхань как к единственному городскому врачу, присоединилось почти сверхъестественное восхищение перед спасительницей Джеки. Но все уважение, которое они ей выказывали, не помогало Тхань чувствовать себя лучше, ведь, как бы она ни старалась убедить себя в том, что после того случая в лечебнице все осталось по-прежнему, кое-что все-таки изменилось — изменилась сама Тхань. Когда Тхань вышла на улицу, то накинула шарф на голову. Поднялся ветер, ветер стучал жестяными вывесками магазинов и высушенными тыквами с дробью внутри, которые жители подвешивали к карнизам в качестве оберегов. Ноги Тхань оставляли в песке глубокие следы, песок почти замел тротуар, но без техники, ржавевшей в пещерах, дороги просто не успевали расчищать. Тхань знала, что ей нужно работать быстрее, и она работала так быстро, как только могла, ложась после того, как над пустыней вставали большие бледные луны, и вставая вместе с огненно-рыжим рассветом. Но что-то внутри нее надорвалось, и Тхань хотела зарыться в землю, как песчаный скат, чтобы там, в тишине и темноте, восстановить силы, но это было единственное, чего она позволить себе не могла.