Возвращаясь домой

Лошадь мчалась во весь опор. Ривай старался разбирать дорогу, оценивать расположение сторон света и постоянно сопоставлять, движется ли вдоль основного пути разведчиков, но удерживать все это в голове было сложно. То и дело попадались толстостволые деревья, овраги, иногда – чужие кости, которые следовало обходить. Еловые ветви больно хлестали по лицу. Все еще казалось, что девианты преследуют его, хотя чудовищный треск давным-давно остался позади. Ривай очень долго отбирал и пестовал людей в свой отряд. Когда Эрвин сказал, что с новой должностью он больше не будет обычным капитаном, а сможет заниматься специальными операциями по его личным поручениям, Ривай сразу же сообразил, что заурядным разведчикам в новом формировании места быть не может. На отбор и тренировки ушло несколько месяцев. Первым заданием спецотряда было исследование местности, где предположительно находился некий замок, изучить который было жизненно необходимо. Добраться так и не удалось: попалось огромное скопление девиантов. Едва ли не целое поселение. Ривай истратил все сигнальные ракеты, использовал всевозможные стратегии ухода из-под удара, бился до последнего, но в итоге все равно остался один без лезвий, газа и без плаща – одна из тварей схватилась за него и содрала, хорошо, что не оторвала под корень, придушив. Лес все никак не кончался, а солнце начало садиться. На деревья сумерки опускались чрезвычайно быстро, будто невидимый некто накидывал на верхушки темно-синее полотно. В какой-то момент Ривай понял: он не успеет. Разведчики уже, должно быть, как минимум на полпути к Стенам, а он остался далеко позади и понятия не имел, где именно. Кобыла замедлила шаг, но Ривай не собирался делать привалов – было слишком опасно и абсолютно бесполезно. Он всерьез задумался о том, как предпочел бы сдохнуть: в результате боя в титаньей пасти или скопытиться от голода и холода. Ответ был очевиден. Со временем воздух начал разреживаться. Щурясь, Ривай петлял между едва различимыми в темноте деревьями, постоянно то притормаживая, то прибавляя скорость. Наконец-то показалась опушка, а за ней – поле, тускло освещенное звездным небом. Выдохнув пар в морозный ноябрьский воздух, Ривай вытащил компас и попытался разглядеть чертову стрелку. Прикинув местоположение, мысленно повернул карту, торчащую из сапога, в нужном направлении, и с нарастающим ощущением безнадежности уставился вперед, пытаясь сообразить, далеко ли до ближайшего опорного пункта снабжения. Взбесился сам от себя, погнал вперед кобылу. Ответ был такой: Ривай не собирался подыхать вообще. Когда вдалеке замаячило что-то большое и темное, первой мыслью было, что это титан свернулся на ночь в клубок, как какое-то животное. Риваю стало даже интересно на это глянуть, так что делать превентивный крюк он не стал. Все оказалось намного лучше предполагаемого: то был уцелевший домишко, один из тех, что разведчики в свое время отлатали и сделали небольшими складами важных и нужных в экспедициях вещей. Ривай глянул вперед: темнота становилась непроглядной уже через несколько метров. Все равно кое-как запомнив, в какую сторону двигаться, он спешился и поторопился зайти внутрь. Прикрыв дверь, чтобы лошадь не выбежала, Ривай на ощупь отыскал дрова, камин и высек искру огнивом. Занялось неплохо, он был просто счастлив, откровенно говоря. Все могло быть намного хуже, а так Ривай едва ли не устроил себе выходной вне Стен, еще и от похорон отмазался. Продолжая удерживать в голове ублюдочные мысли, Ривай пошарился по полкам. В первую очередь нашел подсвечник, свечи и десять фляг с водой – наверняка пост был совсем новым, одним из тех, что установили в позапрошлую экспедицию. Ему фантастически повезло. Хотя могло повезти и больше – в большинстве таких постов были печи, а не почти бесполезный камин. Напоив и покормив лошадь найденным овсом, Ривай привязал ее возле сенной лежанки, тщательно запер дверь, проверил на прочность все окна. Ложиться кобыла не стала, просто прикрыла глаза, приготовившись спать стоя. Ривай ее понимал – вряд ли кто-то из них двоих чувствовал себя в безопасности. Оставшуюся воду он на всякий случай слил в котелок и прокипятил. Съел часть найденных сухарей, понюхал овощи, закатанные в одну из банок, стоявших в углу, и съел их тоже, вылавливая прямо голыми руками. Потом умылся, конечно, пальцы оттер найденным почему-то в аптечке мылом. Снимать УПМ Ривай не стал, только заменил баллоны и клинки, а потом сел рядом с камином, привалился плечом к кирпичной кладке и косо посмотрел в огонь. Нужно было дождаться рассвета. Ждать было долго: чем ближе зима, тем позднее встает солнце. Прикрыв глаза, Ривай думал о том, что не грех было над собой поиздеваться: так ненавидел Стены и необходимость обитать в их пределах, а как только оказался снаружи, сразу захотел обратно. Будто от матери оторвали. Ривай раздраженно дернул плечом, выругавшись в свой адрес за такую мысль. Перед внутренним взглядом почему-то предстал Кенни – давненько о нем в этой голове не вспоминали. Ривай потянул носом пахнущий дымом и лошадью спертый воздух и потерся щекой о плечо, устраиваясь удобнее. Как-то раз прошлой зимой им с Эрвином и его отрядом довелось застрять на ночь в заброшенной деревне. Сидели в подвале подмерзлыми крысами, дожидаясь информации с аванпоста. Боясь обморожения, Эрвин дышал ему на руки, не слушая объяснений, что они всегда такие холодные. От воспоминания становилось теплее. А, быть может, это огонь сильно разгорелся. Дрова в камине треснули, и Ривай дрогнул, открыл глаза. А потом снова подумал о Кенни. *** Почему-то Ривай начал осознавать себя очень поздно, годам к семи где-то, но зато сразу четко и ясно, словно и не жил до того возраста вовсе. Единственным подтверждением, что все-таки жил, были воспоминания о матери – обрывочные и смутные, будто скрытые какой-то серой пеленой. Будто Ривай когда-то был слепым. Может, и вправду? Надо было спросить у Кенни, когда имелась возможность. Словно в противовес смутным семи годам с матерью, семь лет (а, может, и больше, никто не считал), проведенные с Кенни, Ривай помнил слишком хорошо. Как учился читать и считать, держаться в седле, наносить удары врукопашную и ножом. Как впервые воспользовался УПМ. Помнил бесконечную череду сменяющихся домов и «дел», как называл Кенни свои рабочие места, тоже всякий раз разных. Иногда, лежа в очередной постели ночью или на рассвете, Ривай представлял, смежив веки, как протирает глаза от всего увиденного за день. А они скрипят чисто, будто стекло. Становилось немного легче, спокойнее. Будучи даже совсем ребенком, Ривай тщательно отмывал места, где ему приходилось бывать: вытряхивал и менял белье на постелях, вытирал с каркасов пыль, драил ванны и протирал влажной тряпкой стулья и свою часть столов, за которыми доводилось трапезничать. Иногда спать приходилось одетым, засунув ладони в подмышки и стараясь не думать об окружающей грязи и живности. Он быстро научился приемам отстирывания крови с тканей, запоминал, какое мыло для чего лучше использовать, как выглядят и пахнут разные пятна, как пригождаются уксус и спирт, если они есть, и что делать, если их нет. Ривай был очень способным учеником. Кенни это нравилось, пусть он и выражал вечное недовольство никудышной прилежностью своего… подмастерья. Однажды Ривай понял, что хочет исчезнуть. Пропасть. Сбежать, куда глаза глядят. Всю его сознательную жизнь Кенни был рядом и не отпускал от себя ни на шаг, даже просто прогуляться. Может, он был что-то должен матери. Может, боялся, что Ривай его сдаст. Может, и эта мысль вызывала злую усмешку, привязался к «коротышке», как его именовал, и терять был не намерен. Чем старше становился Ривай, тем отчетливее осознавал, что хочет иметь возможность самому выбирать, где жить и что делать. Что его не устраивает «работа» Кенни, и заниматься в будущем он ей не намерен. И так же отчетливо Ривай знал – ему не уйти. Кенни вычислит и прихлопнет, не поморщившись. Только обматерит, что столько времени угрохал на неблагодарного недомерка. Готовился к побегу Ривай долго и тщательно, но всякий раз, когда казалось, что все точно идеально и уже пора, чего-то не хватало. Смелости, наверное. Спусковой крючок не срабатывал. Но однажды все-таки получилось… Так Ривай и покинул первого человека, ассоциировавшегося у него хоть с каким-то домом. Думать об этом сейчас было противнее некуда. *** Ривай встрепенулся, открыл глаза. Чувствовал себя так, словно поспал немного, но ход своих мыслей помнил до последней секунды. Проморгавшись, он подбросил в камин еще кусок дерева, широко и со вкусом зевнул, вновь нахохлился, складывая на груди руки. Было жарковато, душно, а ноги – мокрыми и ледяными одновременно. Снимать сапоги Ривай не собирался: во-первых, всегда надо было быть готовым к бою, а во-вторых, там хранилась карта, которую Эрвин выдал для проведения спецоперации. Ривай рассеянно подумал о том, что прямо сейчас, на расстоянии в сотни километров, где-то в пределах Стен, Смит наверняка горько жалеет о том, что поручил ему эту карту. На ней много чего нарисовано. Столько труда впустую… Зря он Риваю доверился, думает. Тот как был отбросом, так и остался, да еще утащил в могилу лучших людей разведки, а сам сгинул вместе с картой и своим мастерством. *** Ривая стали мучить какие-то мутные обрывки впечатлений о подземельях. Как там было грязно и сыро, вечно воняло, было темно и холодно. А если и жарко – то обязательно до тошноты. Зато навыки пригодились, будто Кенни его всю жизнь готовил именно к успешному существованию в этом проклятом месте. Хаотично приходили какие-то образы: как обживался, нигде не находя себе места, что-то искал, с кем-то знакомился, от кого-то убегал. Как мыл голову Изабель, поливая из ковша, как выхаживал Фарлана после ранения в живот, на полном серьезе думая, что тот окочурится, как время от времени разживался какой-то едой, как восхищенно свистели вслед, глядя на передвижение при помощи УПМ. Как в один день, будто так и надо, появился Эрвин, и Ривай возненавидел его всем своим существом. Как потемнело враз в глазах, и расправился с кучей титанов в одиночку, под дождем. Обрывки почему-то кончились, зато пришли те вещи, которые вспоминать совсем не хотелось, и тянулись как назло медленно, конца им не было. Ривай очень хорошо помнил, как всю дорогу до Стен его мутило. Блевать тянуло от всего: от скачки, повозок с трупами, что были представлены преимущественно фрагментами, собранными на мокрых полях, от звука хлопающих плащей, запаха крови – аж язык изо рта вываливался. Ривай сосредоточенно терпел всю дорогу и упрямо думал о том, каким же был идиотом. Еще до похода ему доводилось слышать краем уха о «синдроме выжившего». Некоторые и впрямь после первых экспедиций бросались оземь и рвали на себе одежду с ремнями, смерти жаждали. Ривай таких желаний за собой не заметил, да и форму зашивать было неохота. Тогда он только сглатывал тяжело, пытаясь смочить пересохшую глотку. Все, чего хотелось – выпить воды. Накрыло его уже возле конюшен. Выпал из седла, побежал, поскальзываясь на камне и траве, упал на колени в переулке, хватаясь за деревянную стену, и чуть ли не выблевал внутренности. Выворачивало долго и мучительно. Дрожал весь, как в лихорадке. Потом услышал шорох, звук шагов. Эрвин гребаный Смит помог подняться на ноги, спокойно и серьезно сказал, что, когда помоется, должно стать легче. Ривай помотал головой, не понимая, чего он вообще за ним потащился – сбегать ему все равно было некуда. Он, понятное дело, подземелья ненавидел, как Смита тогда почти. Но там у него появился свой собственный дом – крошечная нора и люди, к которым хотелось возвращаться. А теперь они все сгинули. После той экспедиции было тяжело. До нее Ривай мог спать в любое время и в любом месте, в любой позе и любых обстоятельствах. Да, даже если было грязно – привык, если не каждый день, конечно. Но в ту ночь он лежал без сна, тупо глядя на верхнюю койку, на которой прежде спал Фарлан. На следующую все повторилось. Ривай совершенно не чувствовал себя усталым. И потом это постепенно вошло в привычку. Риваю и сейчас редко удавалось поспать дольше четырех часов: не утомлялся совсем. Еще он тогда не мог есть – мутило дико. Пришел, когда совсем приперло. Выбрал пустой стол, сел, сосредоточенно надкусил сухарь и услышал звук – один в один как хруст костей. Тошнота подступила одновременно с желанием выплюнуть все содержимое рта, но тут к нему подсела очкастая. Ханджи давно положила на него глаз к тому моменту, но не подходила обычно, если он был в компании друзей. А тут явилась и начала трындеть. Риваю ничего не оставалось, кроме как продолжить жевать. Потом подсела еще одна из рядовых, потом еще кто-то. Охотно вспоминалось еще, как Майк сказал, может, не тогда, чуть позже, на тренировках, будто он хоть и хамло редкостное, но парень неплохой. А тот ужин плотно впечатался Риваю в память. Он и не помнил, когда в последний раз чувствовал такое облегчение, может, разве что, только когда от Кенни свалил. *** Ривай снова открыл глаза и тупо посмотрел на догорающие в камине угли. Веки резало от дурного сна, ноги затекли. Он растер лицо пахнущими мылом ладонями, медленно поднялся, глянул за ставню. Нутро подсказывало, что утро близится, но в ноябре было уже не разобрать, во сколько оно начинается точно. Немного размявшись, Ривай нашарил на одной из полок целых два карандаша, вытащил из сапога карту, разложил, где почище, и, тяжело грохнув баллонами об пол, принялся зарисовывать все, что успел увидеть. До замка его отряд не добрался, но он там был, виднелся вдалеке. Это была большая удача. Эрвин порадуется, когда узнает. Побоявшись наврать, Ривай не стал рисовать больше, чем запомнил точно. Вытащил компас из внутреннего кармана куртки, сориентировался, чтобы понять, в какую сторону идти до Стен. Потом карту свернул и положил на полку на видное место. Кто-нибудь да найдет, передаст командору, если он сдохнет. Не пропадут труды даром. До рассвета он снова занимался обеспечением собственной и лошадиной жизнедеятельности на ближайшие часы, прибирался, гасил свечи и камин, педантично разливал прокипяченную воду обратно по флягам. Одну с собой взял, на всякий случай. Заплутает – перебьется до первого дождя или снега, а там посмотрит. Рассвет занялся неярко, но Ривай знал, что светлеть будет с каждым мгновением, и каждое такое мгновение добавляет опасности передвижению по открытой местности. Уходить было тяжело и холодно. Отдохнувшая кобыла бежала резво, Ривай старался не отвлекаться от дороги, но мысли вечно уходили куда-то не туда. На горизонте мелькали зарницы, а за спиной холодное солнце поднималось быстро, и не было ни намека на грозу. Ривай бесконечно сверялся с компасом, обходя одиночных гигантов и небольшие группы, то и дело петляя в сторону от основной дороги, будто заяц. Пальцы сводило от холода. Снова вспомнился Эрвин. *** Они долго еще ходили вокруг да около, не соприкасаясь. Сидели за одним столом на завтраке, бились рядом на тренировках и в походах, не заговаривали на товарищеских вылазках в город. Друзья были общие, интересы тоже и что-то еще, что связывало их крепче, но доверия и желания общаться ничего из этого не добавляло. После сорок пятого все, конечно, изменилось. Изменился мир в Стенах, отношение к разведчикам, коих в результате осталось не больше нескольких десятков. Когда Эрвин вступил в должность командора, личный состав насчитывал шестьдесят три человека, при том, что прежде меньше сотни их никогда не бывало. Это не только из-за того, что большую часть по обыкновению перебили титаны – жрать было нечего, оборудование было старым, поставки медикаментов сократились до прожиточного минимума. В тот день, когда Эрвин назначил Ривая капитаном, два человека расшиблись на тренировке из-за неисправных УПМ: один на месте шею свернул, другая получила травму позвоночника и едва дотянула до следующего утра. Как-то незаметно они с Эрвином начали работать бок о бок, скорее, спиной к спине даже. Год выдался таким, что было не до подозрений, презрения и недоверчивых взглядов исподтишка. Ривай брал на себя больше, чем полагалось, видя, как Смит зашивался, часто находился с ним рядом дольше и ближе, чем любой другой разведчик. Наверное, тогда ходили слухи, что он Эрвина подсидеть решил, как тот в свое время дожидался, пока сдаст Шадис. Ривай уже не помнил, когда это не было привычно и правильно – забирать себе часть работы Эрвина, чтобы тот мог в очередной раз смотаться в Сину, выйти на тренировку, чтоб отшлифовать навыки, или тупо поспать. Как-то раз, когда выдался относительно спокойный вечер, Эрвин праздно спросил, зачем он начал это делать. Ривай пожал плечами. Он, что ли, мог не начать? После экспедиций или каких-то поездок он всегда почти первым делом заглядывал в командорский кабинет, обжитый ими обоими гораздо больше, нежели собственные комнаты, созерцал привычные картины, вдыхал привычный запах, двигался по привычным траекториям и занимался привычными делами. Ривай ненавидел бумажную работу, и день ото дня ее не становилось меньше. Но туда хотелось возвращаться. *** Когда Ривай увидел издалека останки Марии, он почему-то ощутил ледяное спокойствие, несмотря на то, что время расслабиться было самым неподходящим. Откровенно говоря, он был удивлен, что титаны еще ни разу не напали. Никак у них по утрам других дел полно? Ривай решил направиться вдоль стены, чтобы быстрее найти дорогу до городских ворот. Предположительно он двигался в сторону Шиганшины, а значит, и Троста, но ни в чем не мог быть уверенным до конца. В любом случае, до Стен он добрался, до темноты еще много времени, газа под завязку – все это было неплохо само по себе. Полуразрушенные дома наблюдали пустыми окнами. Риваю приходилось постоянно вслушиваться в обманчивую тишину и озираться, щурясь от солнца. Судя по тому, как высоко оно встало, недалеко было до полудня. Спину грело немного, а вот из носа безостановочно текло. *** Эрвин как-то раз заболел. Совершенно неожиданно, казалось, он и сам был до того не в курсе, что все еще горазд в проявления обыкновенной человеческой жизнедеятельности. У него была пневмония или вроде того, что немудрено было подхватить в вечных разъездах в сырость. Да еще и первое время Эрвин переносил недомогание на ногах: дела типа не ждали, но потом слег, едва мог дышать, а кашлял так, что стекла дребезжали. Все тогда ходили бледные и молчаливые: думали, откинется. Ривай целыми днями работал за двоих, а потом ночью приходил справиться о самочувствии. Плохой сон в то время очень помог выдержать нагрузку. Ну, и другие капитаны без дела не сидели, конечно, сами собой как-то руководили. Оказалось, что Эрвин успел отладить систему так, чтобы она и без его участия работала нормально. Однажды он был совсем плох. Ривай сидел на соседней койке, смотрел в окно, когда Эрвин вдруг хрипло задышал, заметался, понес какую-то чушь, а потом будто бы отключился. Ривай склонился, потряс его, попробовал лоб. - Не смей подыхать, сукин ты сын, - сказал недовольно и бестолково. – Все знают, что я тебя прикончить хотел, как я это объясню? Позвал сиделку, та позвала докторшу. Привели его в чувство быстро, сбили жар, а Ривай наблюдал все это время, сцепив пальцы. Когда их снова оставили наедине, глаза у Эрвина были преисполнены сознательностью, но промычать что-то членораздельное так и не вышло. А, может, вышло, Ривай не помнил. Он помнил только, как сказал сам: - Тс, молчи. Выживешь – скажешь, чего хотел. А ты выживешь, видно по тебе, ублюдок. И Эрвин послушался, прикрыл глаза. Он действительно оказался живучим: выздоровел быстро, через неделю уже во всю на тренировке командовал. Все те, кто желал ему смерти, обломились, а Ривай почему-то чувствовал, что в том была его личная заслуга. *** Заприметив вдали практически не тронутый город-выступ, одиноко торчащий посреди окружающей разрухи, Ривай свернул и погнал по дороге к Розе. Усталость и голод давали о себе знать, по спине то и дело пробегала дрожь от ветра, а пальцев он уже и не чувствовал, так что первый час в пути от стены до стены Ривай предавался мыслям о том, как же его все заебало. А потом наткнулся на трехметровых. - Вот вы где прятались, твари, - сказал себе под нос. Титаны обрадовались жратве и побежали за ним аж вдвоем. Потом к погоне присоединился еще один справа. Ривай бросил взгляд через плечо, оценивая ситуацию, посмотрел далеко вперед, осторожно отпуская лошадь, и метнулся влево, цепляясь приводом за какое-то здание, этажей пять в высоту. Двое сразу поскакали в ту же сторону, и Ривай не стал терять время: выискал взглядом ближайший дом повыше, отступил, разогнался и прыгнул волчком, перерубая одной из тварей шею, попутно обрезая лапу другой. Третий гигант был на подходе. Ривай, забравшись на плечо второму, мысленно его торопил: одна из рук все еще была у его нынешнего подобия верхового зверя на месте, да и срубленная стремительно восстанавливалась. - Хорош крутиться, блядь, - выплюнул сквозь зубы, уворачиваясь от здоровенных пальцев, вонзил клинок в шею и сверзился к ногам третьей твари, едва успев уцепиться крюком привода за крышу мелкого домика. Не оставалось ничего, кроме как перерезать сухожилия в ногах, прыгнуть к шее, рубануть и выкинуть негодное лезвие. Пар согревал отмерзшие руки. Сообразив, где тут дорога и в какую сторону он шел, Ривай стремительно нагнал свою кобылу, перемещаясь среди домов, деревьев, каких-то валунов при помощи УПМ и силы своего упрямства. Почему-то среди остатков деревень титанов рыскало много больше, чем в чистом поле. Видимо, приперлись, чтоб полакомиться возможными остатками людей, которых за последние два года здесь погибло едва ли не больше, чем за всю столетнюю историю человечества. Но, естественно, свежее мясо привлекало их куда сильнее. В конце концов, Риваю просто пришлось обратиться в бегство – у него осталось всего одно лезвие. Роза уже маячила впереди выступом города, так что унывать не приходилось. Он даже мог разглядеть муравьишек гарнизона наверху и жалел лишь о том, что в опорном пункте не нашлось ни одной ракетницы. Надо будет сказать об этом Эрвину, чтобы хоть по одной на пункт выделяли. Хотя, может, они там уже кому-то пригодились… Ривай слышал, что его преследуют, и понимал, что гарнизонщики не успеют открыть ворота, чтоб он заскочил внутрь прямо сейчас. Нужно было соображать быстро, вот только если… Со всей дури его метнуло в сторону, перекувыркнуло в воздухе пару раз (аж уши заложило), а автоматически выпущенный трос зацепился за что-то очень твердое. Ривай вмазался боком в ребро какой-то стены, приходясь всем весом на собственное, да еще ударился коленом едва ли не до звона. Повис. Тварь выбила из-под него лошадь и уже направлялась в его сторону. Ривай набрал в легкие воздуха, ощущая дикую резь в боку, и заорал, что есть мочи: - Эй! – показалось, что титан от такой психической атаки растерялся на мгновение, но это только показалось. Ривай ухватился ладонью за трос, перемахнул на крышу здания, скользя ногами по черепице. Титан смотрел прямо на него и тянул лапы, а в пределах видимости маячило еще трое. - В лесу не сдох и сейчас не сдохну, - серьезно пообещал Ривай, глядя твари в глаза. – Я тоже живучий, как мой Эрвин. Это он спутал, хотел сказать то ли «мой командир», то ли просто «Эрвин», а получилось как-то так. Благо титану было похер. Ривай вонзил клинок ему в глаз, ощущая, как горячо течет по рукам, крутанулся, цепляясь за соседнее здание, привычным движением вспорол шею. Снова вдохнул до рези, заорал: - Ворота! Гарнизонщики уже успели его заметить, копошились там, на Стене. С ракетницей, конечно, было бы куда проще. Ривай отбросил негодный клинок в сторону и, оглядываясь, до последних домов перемещался при помощи привода со всей возможной скоростью. Приземлившись на мягко пружинящую землю, отстегнул УПМ и побежал, что было мочи, к воротам, почти не чувствуя, насколько болит колено и саднят ребра. Позади слышался приближающийся топот. Ривай вкатился под приоткрывающуюся створку, пачкая брюки, и сделал знак, чтоб закрывали сразу. - Я один, - рявкнул. Со Стены стрельнула пушка, отгоняя тварей. Его, конечно, тут же обступили со всех сторон. Прежде не бывало такого, чтоб кто-то возвращался сам после похода разведки. Разве что найденным в следующую экспедицию трупом. Кто-то его узнавал, справлялись о самочувствии, предлагали помощь. Ривай был в курсе, что всех лошадей, оставшихся от погибших разведчиков, сдавали на время гарнизону, чтобы не кормить лишние рты. Те потом возвращали обратно. Такой был обмен, Эрвин сам договорился с Пиксисом. Так что единственное, что произнес Ривай – это просьба дать ему лошадь. По надписям понял, что притащился в Каранез и до штаба еще полтора часа пути. По дороге он думал о том, что скажет Эрвину. Ривай облажался. Многие из тех, кто были в разведке лучшими, погибли буквально просто так, ни за что. Под его руководством. Вряд ли кто-то из них ожидал подобной смерти. Ривай глянул на Стену, вдоль которой двигался, и подумал о том, что, в общем-то, сам считается официально пропавшим без вести, и все понимают, что надежды никакой нет. Он может свернуть и пойти куда угодно, буквально начать жизнь заново. Были времена, когда он о таком и мечтать не смел. С Кенни и в подземельях, и в разведке еще пару лет назад. А теперь так стремился домой, не замечая боли и усталости, что из-под конских копыт аж искры летели. Конь был приличный, только вот лошадь, с которой Ривай столько пережил за последние сутки, было жалко. Хотя, по сравнению со всеми, кого он вчера потерял, она действительно сделала что-то стоящее. Успела. У нее была на то возможность. *** Штаб был не просто старинным замком, он мог вместить едва ли не целый город. В некоторые коридоры даже Ривай в процессе уборки еще не добирался. Внутренний двор там тоже был внушительным, разведчики называли его площадью. Все чувствовали себя так, будто живут в настоящем королевстве, где правит мудрый Эрвин Смит, а вовсе не какой-то придурок в короне за двести километров отсюда. Издалека было видно, как с площади над крышами коридоров и башенок поднимается дым. В день после экспедиции построения всегда было три: утреннее, траурное и вечернее. Это значило, что после завтрака и вплоть до самого траурного построения все занимались похоронами. Похороны начались – построение скоро. Ривай прибавил шагу, успеть хотел. Он спешился возле ворот, чтобы не въезжать на площадь верхом. Путь в конюшни лежал через нее. Слезть с коня оказалось не так уж просто: ребро саднило сильнее, а, чтоб поменьше тревожить колено, приходилось хромать. Ривай вошел тихо под треск горящего дерева, ведя коня под узду. Встал в задних рядах напротив костра, посвященного его отряду – это был просто костер, не погребальный, потому что, очевидно, никого так и не нашли. А может, не искали. Тишина стояла в прямом смысле слова гробовая, только слышно было, как кто-то впереди хлюпает носом. У всех были бледные уши и щеки, взгляды, упершиеся в огонь – растерянные, прямо как тогда, когда Эрвин валялся с пневмонией. Тут Ривая словно окатило ледяной водой. Он подался вперед, приподнялся на мысках, болезненно морщась, подтащил за собой коня, вглядываясь в почти одинаковые костры. На него обратили внимание. Сначала пялились только, как на призрак, потом послышались шепотки, а потом по толпе прокатился гул. Все начали оглядываться, из первых рядов потрясающе молча вытолкнулась Ханджи, взяла Ривая за плечи и тряхнула. Кто-то забрал у него из пальцев узду. Со всех сторон посыпались вопросы: вновь спрашивали, как он себя чувствует, как остался жив, как добрался, выжил ли кто еще, что он видел и где был. - Я так и сказала сразу, что ты живучий, - хвастливо брякнула Зоэ и широко огляделась. – Ничем не возьмешь. А очки у нее были испещрены изнутри брызгами. Потом галдящая толпа стала расступаться, и, когда Ривай уже хотел сказать, что лучше бы им почтить память десятков погибших вместо восхищения одним выжившим, в круг, образовавшийся возле него, впустили Эрвина. Выглядел тот как дерьмо. Ривай давно подобного не видывал: небритый, с мешками под глазами, кое-как причесанный. Эрвин смотрел на него тяжело, и понимание, что сейчас кому-то воздастся за все потери, причиненные разведке, свалилось на Ривая неприятным грузом. Аж под ребром кольнуло. Эрвин поднял голову и сказал громко: - Построиться. Солдаты, раздосадованные тем, что не увидят фееричной сцены разгрома, начали расходиться в сторону плаца. Ривай тоже постарался сделать пару хромых шагов, но Эрвин мягко придержал его, не позволив уйти. Они молчали, пока не остались на площади одни. - Я выпустил все ракеты, как ты и сказал, - предупредительно начал Ривай. – Мы хотели обойти, побороть их пытались, потом сбежать, но… - Отряд, посланный вам на подмогу, выкосили полностью, - прервал Эрвин тихо. – Основной решил не подводить, было слишком опасно. Думали, что надежды все равно никакой. - Ее и не было, - сказал Ривай. – Я один остался. И еще – я карту нарисовал, на посте оставил только. Не знал, доберусь или нет. Эрвин все еще стоял очень близко, придерживая ладонью за поврежденный бок. Говорил и дышал, склонив голову и раздувая волосы на макушке. Ривай заткнулся, глядя ему в шею. Сейчас нельзя было, он и сам знал. *** Однажды на Ривая свалилось два осознания разом. Прежде такого с ним не случалось, а выглядело это так, словно мироздание заколебалось ненавязчиво подводить его к самостоятельным умозаключениям и просто ткнуло носом, куда было надо. Первым осознанием была мысль о том, что их с Эрвином отношения уже давно вышли за рамки уставных. Они не только работали вместе, но и отдыхали, причем только вдвоем. Почти перестали куда-то выходить из замка, даже из кабинета, предпочитая прочим общество друг друга: беседовали, спорили, читали, пили чай и алкоголь, ужинали и играли в дурацкие игры. Второе осознание догнало через пару мгновений и поразило своей логичностью: отношения вышли за рамки дружеских тоже. Было это на следующее утро после того, как они с Эрвином вместо запланированного изучения путей к неохваченным территориям изучали рты друг друга языками. Всему этому, конечно, предшествовали месяцы идиотских шуток на схожие темы, но Ривай никогда не задумывался всерьез о том, что, возможно, за ними стояли вполне определенные неуставные и очень непрофессиональные с точки зрения этики желания. Наладилось все как-то само, как бывало обыкновенно у них с Эрвином. Новая степень близости проскользнула в отношения так естественно, словно всегда там и была. Ничего не изменилось. По крайней мере, Риваю казалось, что уже ничего не сможет привязать его к разведке крепче, чем он был привязан прежде. *** Немного погодя, они с Эрвином тоже вышли на плац. Все уже стояли ровными рядами, но некоторые места пустовали в ожидании тех, кто никогда больше на них не придет. Эрвин называл места таких солдат брешами в полотне. Это построение было для них последним: уже вечером отряды будут сгруппированы в соответствии с реальной численностью. Ривай отмечал, что эти ритуалы в первый день после походов не вязались с разговорами о том, что, мол, молодняк должен привыкать к смерти. А Эрвин говорил – так они будут знать, что их тоже навсегда запомнят, когда придет время. Пока командор поднимался на помост, Ривай, прихрамывая, занял свое место. Первый ряд, третья колонна. За ним – никого. Оглянулся, будто чтоб убедиться. Рядом, во главе второй колонны, стояла Ханджи, которая, тут же сняв серьезную маску задумчивости с лица, лучезарно ему улыбнулась. Майк из первой отсалютовал в знак приветствия. В его отряде тоже было две бреши. Ривай кивнул, сложил на груди руки и поднял взгляд на Эрвина. Тот смотрел на него, когда начал говорить, и отвел глаза, чтобы убедиться, что все внимательно слушают. Все действительно слушали. Даже те, кто все еще пялился, не в силах поверить в то, что из-за Стен можно вернуться в одиночку. В жизни Ривая было не так много мест, которые он мог назвать домом. Поэтому иногда он позволял себе сомневаться в том, что вообще знает, что это такое. Единственное он мог сказать точно: дом – это место, куда хочется возвращаться.