Тьма побеждает.

"Страх и обреченность. Страх, потому что она теряет единственного родного и понимающего ее человека. Обреченность, потому что не имеет возможности спасти. Корпусом подается вперед, в слабой попытке остановить. Предотвратить то, что неминуемо должно случиться. Уже случилось. Холодный, пронизывающий ветер треплет волосы, хлестко ударяя по лицу. И, кажется, что этот холод закрадывается в легкие, перемалывая их в кровавые куски. Иначе не объяснить ту боль, что чувствует женщина. Женщина, что теряет самого близкого человека". Вот, что видит Эмма Свон, перед тем, как тьма полностью поглощает ее. Закупоривая в кинжал, как в сосуд. В кокон, из которого нет обратного пути. Она слышит крики, голоса. Они призрачны и неуловимы. Слышит, плачь, но и он остается для нее недоступным, не достает, как раньше, до самых глубин души, оставаясь на поверхности. Трогает ее, как трогает мягкий ветерок, оставляя легкую рябь на воде. А пока реальность закрыта для нее. Закрыта плотной, непроницаемой дверью. Спаситель, который заточен в свой маленький Ад. Нет смысла вырываться, остается смириться с участью и наблюдать за тем, как тонкие щупальцы тьмы, заключают ее сердце в ласковые объятия. Сжимают трепетно, как сжимают руки мужчины свою любовницу. Приятно ласкают, вводя в заблуждение. Некогда алое, резвой птицей бьющееся сердце, превращается в уголь. И чернее его нет ничего, и никогда не будет. Стоит ли та жертва, которую она совершила, во имя чего? Во имя семьи? Нет, Эмма Свон, совершила это во имя Реджины Миллс. Во имя истинной любви, которой у нее больше никогда не будет. Безоблачное умиротворение, наконец, снисходит на нее. Окутывая приятным саваном, как теплым одеялом. И внутри пустота. Эта пустота больше не пугает, не вызывает страх до дрожи на кончиках пальцев, она кажется спасением от той боли, что причиняла не взаимная любовь. И кинжал впредь не кажется Адом, напротив, он становится освобождением. Тьма радостно занимает свое место, охватывая не только сердце, но и душу, и помыслы. Вырываться нет смысла. Но ее вырывают насильно. Все тело пронзают искры, болезненные и малоприятные. Как тысяча крошечных иголок впивается под кожу. В голове раскатистыми ударами бьется ее собственное имя. Кто-то призывает ее. Приказывает выйти, и ослушаться - значит пойти на более жестокую кару, чем эти неприятные, раздражающие ощущения. - Эмма? - дрожащий, полный боли голос, заставляет открыть глаза. В ноздри бьет резкий запах леса. Оглядываться нет смысла, Темная итак понимает, где они. - Реджина. - Не вопрос, а утверждение. В знак приветствия, склоняет белокурую голову вперед, лишь на ничтожный сантиметр, при этом прожигая дьявольски спокойными и холодными, серыми глазами ту, кто ее вызвал. Прислушивается к себе, чтобы понять, что чувствует. Но ничего. Спокойствие, оно поражает. Ни единой мысли, даже сердце молчит, мерно стуча в грудной клетке. Это пугает, отталкивает, хочется почувствовать, хочется, как прежде ловить на себе нежные взгляды женщины и дрожать от этого всем телом. Но нет. Миллс делает шаг в сторону Эммы и замирает. Смотрит на нее так, будто видит впервые. Как прежде цепляясь за крошечные детали, родные, наверное, а впрочем, как знать? Сейчас образ ее другой. Под стать званию. Все темное, не единого светлого просвета. И постепенно игра в гляделки начинает надоедать. Становится скучно. Тонкие, бескровные губы образуют собой плотную линию, а серые глаза блуждают по декорации леса, ни на чем конкретно не останавливаясь. Она не может ослушаться и уйти. Потому что тот, кому принадлежит кинжал, обладает над ней полной властью. Дикость. Раньше Реджина могла заполучить ее и без кинжала, а теперь эта маленькая деталь портит все. Она не знает, что еще сказать, кроме, как жалкое "Эмма". И темная чувствует это. Чувствует, как от Реджины исходит страх, боль. Такая сильная, что может сбить с ног. Чувствует это, как чувствуют дикие животные. И вопреки всему, получает почти физическое удовольствие. Ноздри хищно раздуваются, а глаза блестят диким, необузданным огнем. И мышцы напрягаются, как при контрольном, решающем прыжке. Но она ничего не делает. Не может. - Мы найдем, как тебе помочь, - и через секунду добавляет: - Я найду. Холодная усмешка кривит губы, уподобляясь лезвию ножа. Такая же острая, только ранит она не плоть, а сердце. И Эмма это прекрасно понимает, чем довольствуется еще больше. - Ты считаешь, что мне это нужно? Как глубоко ты ошибаешься, моя дорогая. Я не хочу меняться. Будь моя воля, я бы забрала жизнь у каждого из вас, кто хотя бы немного портил мое существование. Мои руки не дрогнут, когда я доберусь до ваших разукрашенных сердец. Чистых и невинных. Женщина вздрагивает, словно от удара плетью и делает резкий шаг назад. Тишину леса разрезает раскатистый смех бывшего Спасителя. И даже птицы в испуге замолкают. - Убирайся. Спрячь подальше кинжал, чтобы я не смогла добраться до него. И молись, чтобы я, в конечном счете, не сделала этого. Через пару бесконечных секунд, Реджина исчезает в фиолетовой дымке, оставляя Эмму Свон наедине с собой и своими мыслями, кои далеко не такие светлые, как были раньше. Все поменялось. Черное - Белое. Свет и Тьма. Как в рулетке. Шарик выпал, увы, не на белую ячейку.