Ты есть...

      Невесомые снежинки беспечно танцевали в разноцветном свете гирлянд, а в ожидании хозяев на стоянке мерзли одинокие машины. Мороз хватал за лицо и дыхание, норовил забраться за пазуху и старательно кусал за пальцы…       Она с ненавистью смотрела на объявление в такой приевшейся праздничной гамме. Еловые ветки, шары и гирлянды. И витиеватые буквы, сошедшие, казалось, с новогодней открытки, складывающиеся в обидные невозможные слова.       Закрыто.       Еще сияющий гостеприимным светом холл, виднеющийся через стеклянные двери. Еще снующие кассиры у цепочки касс. Закрыто. Тридцатое декабря. Работа только до нуля часов…       - Сволочи, — пробормотала она, хотя понимала, что это нормально и ожидаемо.       Просто очень хотелось есть. Так, что желудок сводило судорогой и звенело в голове. И слюна при одной мысли о чем-то съестном заполняла рот… За последние сутки они пила только кофе. Много кофе. Любимый некогда напиток за последний месяц стал горькой смолой, кофеиновой пулей в голову, приносящей лишь горечь усталости и иллюзорную бодрость.       Декабрь всегда был трудным, бессонным и заморочным. Все хотели праздник. Все хотели поздравлять и вручать подарки. Все хотели презентации и корпоративы. Закрывали — открывали год. Поздравляли сотрудников и партнеров. Друзей и врагов. Любовников и любовниц, своих и чужих. Даже бывших и нынешних супругов… А их компания делала праздник.       И декабрь для нее был самым безумным месяцем в году. Она пропадала на работе. Она жила на работе. Она… Она и спала бы на работе, но опуститься до этого не позволяли остатки гордости и самоуважения. И муж, который этого окончательно не понял бы…       Поэтому сейчас она стояла перед закрывшимися перед носом дверями супермаркета и думала лишь о том, что зверски хочет есть. А дома… дома пустой холодильник. Ведь они с мужем еще вчера должны были уехать за границу — встречать Новый год с друзьями. Но работа… работа не отпускала. Упал сервак. Упал как-то на редкость подло. И вся ее сумасшедшая предотпускная шикарная презентация для щедрого клиента пропала. Муж уехал с друзьями. А она вернулась на работу. Снова.       - Сволочи, — повторила она тоскливо, сама не зная о ком. То ли о муже и его друзьях. То ли о серверах. То ли о работниках магазина, что, прощаясь, так радостно поздравляли друг друга с наступающим.       Метель швырнула в лицо ворох снежинок, и она зябко поежилась. Выбегая из машины, она лишь накинула куртку и даже не застегнула, спеша в мекку тепла, света и полуфабрикатов. И сейчас холод пробирался, разбегаясь мурашками по озябшей коже.       - Саша? ..       От неожиданности она аж подпрыгнула и обернулась.       Она узнала бы его фигуру и в толпе. А сейчас они были одни на пустынной парковке, с которой за несколько минут разъехались последние машины. И она удивленно смотрела на него. Того, кто не мог оказаться здесь. Сейчас… Так не бывает. Это подло и несправедливо.       - Саша? — снова недоверчиво повторил он.       - Привет, Леш, — пробормотала она немеющими от холода и усталости губами.       - Ты что здесь делаешь в такое время?       - Да вот… — она неопределенно махнула рукой в сторону приглушающего огни супермаркета. — Не успела. А ты?       И тут же поняла глупость своего вопроса. В руках мужчины были пакеты с логотипом супермаркета. Она улыбнулась.       Она всегда ему улыбалась. С первого дня. С первого взгляда…       Когда это было? В прошлом, нет в позапрошлом году. Она только пришла в компанию, а он уже был заслуженным айтишником, хорошим парнем по мнению мужской части офиса и обожаемым всеми дамочками от секретарши босса до уборщицы тети Ани. И в первый же день, он старательно ползал под Сашиным столом, подключая компьютер, и, смущаясь, невольно пялился на ее ноги. Он ей понравился. Так жутко понравился, что она долго еще болела им. Оборачивалась на голос. Искала взглядом. Просто…       Она была замужем. Он был женат.       Саша вдруг поймала себя на том, что Алексей что-то говорит ей, а она утонула в тех первых воспоминаниях. Она растерянно запахнула куртку, куда настойчиво прокрался холод, подышала на руки и кивнула.       Ну, конечно, он тоже дневал и ночевал на работе. Ведь упали сервера. И, естественно, живет лишь на кофе… Да, такси, как назло, разъехались… И вдруг предложила:       - Давай я подвезу тебя.       И испугалась.       Что же она делает?!       А он лишь кивнул. И улыбнулся. Как всегда.       В теплом нутре машины запахло снегом и чужим человеком. Непонятно. Неописуемо. Но приятно… Саша вздохнула. Почему-то от мужа так никогда не пахло. Он него всегда пахло Хуго Боссом. И она уже ненавидела этот запах.       А когда Леша поставил пакеты себе в ноги оттуда еще пахло булкой. Свежей булкой…       Желудок предательски болезненно сжался. И Саша зажмурилась и чуть не застонала.       Ей повезло, что улицы были полупустыми. Она всегда водила уверенно, по-мужски. Но сейчас от усталости ее мотало из полосы в полосу, и, вцепившись в руль, она старательно пыталась унять изнеможение и странное волнение, накатывающее волнами.       Она уже давно отпустила его. Отпустила из мыслей. Отпустила из виду… Она справилась с собой тогда. Так почему же сейчас его присутствие было так одуряюще? Его молчание рождало в ее голове горячий шар. Ощущение его тела, расслабленно откинувшегося на спинку сиденья, пустоту в животе… Его взгляд… А он смотрел на нее! Его взгляд был… как прикосновение…       Саша коротко вздохнула. Да она пьяна от усталости! Пьяна… Вот ключевое слово. От этой мысли стало немного легче. Вот причина…       - Здесь налево, — вдруг ворвался в ее внутренний диалог его голос, и она вздрогнула, и улыбнулась, и бросила на него короткий взгляд.       Ох… лучше бы на дорогу смотрела.       Она припарковалась прямо возле его крыльца — неслыханная удача. Нынче парковочное место на вес золота и даже больше. А тут чудо из чудес…       Спасибо. Не за что.       - Ну как же… — задумчивая улыбка, ласковый взгляд.       Ей было хорошо в его присутствии. Уютно. Волнительно. Странно… Но хорошо. Она не хотела, чтобы он открывал дверь.       Да и он не спешил выходить. Слово за слово, и вот она смеется… и смотрит ему в глаза, и ей нравится то, что она там видит. Нравится улыбаться ему, слушать его голос, ощущать взгляд…       Почти позабытое чувство флирта, оставленное за порогом замужества. Но она пьяна… Пьяна. Ей все можно.       - Есть хочу — умираю! — вдруг призналась она. — Дай откусить от твоей булки!       Леша удивленно вскинул брови. И улыбнулся. И полез в пакет, и отломил ошеломительно пахнувшую булку, и вскрыл пачку нарезанной докторской колбасы, от запаха которой у нее слезы навернулись на глаза, и даже открыл бутылку какой-то минералки, и смотрел… Смотрел, как она ест. Как закатывает глаза и ловит крошки ладошкой…       - Могу предложить поздний ужин или ранний завтрак.       Саша рассмеялась. Этот неожиданный флирт, близость и усталость ударили ей в голову не хуже шампанского.       - Либо я сейчас слишком пьяна от усталости и соображаю туго, либо ты сделал мне неприличное предложение. Конкретизируй!       Она запуталась в «к» и «р» и засмеялась. И испугалась. Но не успела понять, чего именно. Своей смелости или его ответа… Такого недвусмысленного и решительного.       Его губы были требовательными. Холодными. Вкусными… с запахом мятной жвачки и кофе… И она слепо потянулась за ними, когда он оторвался от нее и откинулся на спинку сидения.       Она молча смотрела на него, слишком ошеломленная, чтобы отшутиться… слишком захваченная ощущениями, чтобы мыслить трезво.       А он вдруг сказал:       - Ты извини.       - У меня муж, — неожиданно ответила она.       - Я знаю.       Поднявшаяся волна сшибла все преграды. Муж. Муж. Муж. У нее МУЖ! Муж, который занят своей работой не меньше, чем она своей. Муж, который ей все нервы вымотал своей диетой и своей мамой. Муж, который недавно заявил, что ей надо заняться собой — возраст! Это в тридцать-то лет?! Муж, который без нее улетел в Прагу праздновать Новый год, понимая, что она останется на праздник одна, потому что билеты есть только на третье… Муж, который никогда не целовал ее так… Не кормил с рук… Не смотрел… Нет. Смотрел, но будто не видел.       Муж.       Но и Он не один! Не один!       Ну и пусть! Пусть!       Вцепившись в руль и уставившись в снежное безумие перед лобовым стеклом, она не заметила, как он вышел из машины. И вздрогнула, когда хлопнула дверь. Когда поняла, что одна. А Алексей удаляется от нее в свете фар автомобиля. А в машине так пусто. Теперь навсегда пусто…       И она повернула ключ в зажигании, и рычащий металлический зверь вдруг замолчал, отвечая за нее.       В полосе затухающих ходовых огней она еще видела, как он обернулся. Как слепая метель билась вокруг него, норовя прорваться за полы расстегнутой куртки. Как снег путался в волосах, в непокорной дурацкой челке, покрывая белым налетом и без того тронутые сединой виски…       Отбросив мысли, кричащие о муже, запихнув их в машину, она решительно захлопнула дверь. Не сегодня… Все завтра.       Старый дом. Высокие потолки. Высоченные тяжелые двери. Гулкая пустая квартира. Узкие коридоры и множество фотографий на стенах.       Она чувствовала себя лишней. Может быть, поэтому, он крепко держал ее за руку и выпустил лишь на миг. В прихожей… В кромешной темноте, где она чувствовала, как он движется возле нее, неожиданно большой и страшный. И сердце выскакивало из груди и ноги подкашивались.       И когда он сгреб ее всю, и задышал в шею так возбуждающе, она не стала ждать слов. Вскарабкалась на него, обхватывая ногами талию и ища губами губы.       Она словно сошла с ума. От его губ. От его рук, так стремительно и жадно нырнувших под одежду. От его стона, который он промычал в ее губы… От нескольких мгновений в темноте…       Свет ударил в глаза. И Саша обнаружила себя сидящей на столе. На кухне.       А он, взъерошенный, ошалевший, с безумными глазами, пятится от нее к плите.       - Яичница, — шепчет он хрипло. — Я быстро…       Она едва не заскулила. Какая на фиг яичница?!       Саша яростно вцепилась в столешницу и уставилась в его спину. Спину… крепкие ягодицы, обтянутые джинсами. И ее в первый раз в жизни затрясло от возбуждения. Затошнило…       А Алексей и в самом деле стал пытаться делать ей яичницу. Подвязал фартук и поставил трясущимися руками сковороду на плиту. Включил воду и стал мыть яйца, и тихо, едва слышно, ругаться, когда одно из них проворно выскочило из непослушных пальцев и смачно разбилось о раковину.       - Леша… — позвала она и удивилась хрипоте своего голоса.       Удивилась тому, что у самой от этой хрипоты волосы на затылке встали дыбом.       Бесконечное мгновение… И он смел ее вместе с хлипким столиком, вместе с последним ощущением реальности и безумной яркой лампочки под потолком. И свет для нее погас…       Она даже не помнила, как они оказались в спальне. Как срывала с него футболку. Как скользнула ладонями в приспущенные джинсы и жадно огладила ягодицы. Как рычала от злости и нетерпения, когда они не могли избавиться от миленького фартука в цветочек, и он просто порвал завязки… А потом почему-то со стоном шептал: «Подожди… Подожди! ..» и делал такое, что она вся безудержно двигалась, вздыхала, стонала и тонула. Тонула в нем. Целиком без остатка. И чувствовала мучительно ярко. Умопомрачительно. Как никогда.       Лишь одно было где-то на поверхности разума.       Нельзя… нельзя кусаться. Царапаться. Оставлять себя…       Ведь он чужой. Чужой муж.       Они затопили кухню.       И обнаружили это, когда выбрались, ошалевшие, полные друг другом, все же что-нибудь съесть. Отказавшись от помощи и загнав ее обратно в постель, Леша торопливо собирал воду, водопадом низвергнувшуюся из раковины. Саша слышала, как он шлепает босиком по линолеуму и выжимает тряпку. И, уткнувшись носом в подушку, вдыхала его запах.       В теле царило необъяснимое ликование. В голове жила сказка… всего лишь на эту ночь он принадлежал ей. Целиком и полностью. Наступит утро, и они разбегутся в разные стороны.       Тридцать первое декабря. Последний день уходящего года.       Новогодняя ночь — семейный праздник.       Она хотела уйти пораньше, до того, как он проснется. Она хотела оставить для себя его закрытые глаза и расслабленные руки. Мерное дыхание. Щетину… запах…       Ей нужно было вернуться домой, переодеться, надеть новые линзы и уложить волосы. И шагнуть в новый день в обыденной броне и с дежурной улыбкой.       Только он почувствовал ее движение прочь и притянул к себе, и прошептал:       - Не уходи.       Она попыталась ему объяснить. Нет, не то, что все было вчера. Нет. Лишь то, что в офисе поймут, что она ночевала не дома, если придет в том же… женщины они такие…       Он засмеялся.       - Наденешь мою футболку.       От этих слов ее кинуло в жар, чем он и воспользовался.       Алексей убежал раньше, оставив ее в пустой огромной квартире. Он по обыкновению поедет на метро, пораньше. Она на машине. Попозже… Так было уже давно заведено. Не ими.       Саша не стала заглядывать в пустые комнаты. Не стала подсматривать за его жизнью. Не стала мучить себя тенью тех, кого он любит. Наверное, вся семья у бабушек… Или как ее — где-то ждет его. Лишь фотография симпатичной женщины с маленькой кудрявой девочкой, обнимающие Алексея, попалась ей на глаза в спальне, и от этого прикосновения реальности больно кольнуло внутри.       Чужой.       Его футболка была ей, конечно, великовата. Черная. С гордым логотипом над сердцем. Но он был прав. Многие время от времени приходили так… корпоративный дух. Никто и не догадается…       Она не пыталась укладывать, как обычно, модные локоны. Она даже фен не стала искать. Из косметики в сумке были лишь тушь и консилер. Линзы еще вчера полетели в никуда.       Уставившись на себя в узкое зеркало на старомодном ящике в ванной комнате, Саша заправила за уши прямые влажные волосы и нацепила очки.       Ее свекровь ненавидела очки. Особенно ее — модные, хищные, раскосые оправы. Называла это моветоном. Свекровь вообще ее не любила. Считала недостойной ее обожаемого талантливого сына. И не понимала, почему Саша… фу, мужское имя… не бросит свою любимую работу и не нарожает ее сыну детей. А то, что ее сын сам, как ребенок, и при виде младенца морщится и пожимает губы, даже слушать не хотела.       Саша вдохнула летающий в ванной комнате легкий запах геля для бритья. И с тоской строго посмотрела на себя в зеркало.       Чужой…       Она бежала из его квартиры, как проигравший с поля боя.       Безумие закончилось, оставив чувство вины и сожаления. И сожалела она не о том, что поддалась порыву, самому сумасшедшему, невозможному порыву в своей жизни. Она сожалела лишь о том, что увидит его снова и снова… Только не будет той легкости и теплоты в его улыбке, той ласки во взоре. Будет тень удовлетворения, превосходства и неловкости…       Она не думала о нем плохо. Она просто знала, как это бывает. Она просто не верила, что может быть по-другому. Ведь…       Она замужем. Он женат.       Впервые Саша пришла в офис не «при параде».       Узкие черные джинсы, так стильно смотревшиеся вчера с белой рубашкой и лакированными лодочками на шпильке, были сегодня не менее уместны с фирменной черной футболкой, завязанной узлом на боку, и, чудом зазимовавшими в машине, балетками. «Волны» заменил высокий гладкий хвост. На переносице надменно красовались очки. Не осознавая, она будто защищалась ими. Словно кто-то мог упрекнуть ее.       Она чувствовала себя мишенью и, слыша свое имя, произнесенное всеми и каждым, Саша невольно думала о том, что они знают… Знают, что она поддалась слабости. Желанию хоть на один вечер быть центром вселенной.       Но ей улыбались. Удивленно вскидывали брови и одобрительно кивали ее неожиданному и неформальному виду. И поздравляли с наступающим, вгоняя иголки под ногти напоминанием о том, что она одна… Одна этим вечером. Этой ночью.       Она увидела его мельком. И запаниковала. И сделала то, чего никогда не делала, лишь бы избежать встречи, — заглянула к секретарше босса Олечке, чтобы поздороваться… и улыбнуться снисходительно на ее удивленное замечание о том, как ей, Саше, идут очки. И сделать комплимент новогоднему арту Олечкиных ногтей, которые вчера даже не заметила…       Но она видела, как Алексей, быстро проходя по стеклянному коридору, вдруг резко притормозил, заметив ее. Как зацепил взглядом.       И Саша поняла — ничего еще не закончилось.       Впереди самое сложное. Остаться чужими.       Она на удивление хорошо отдохнула за те несколько часов сна, что спала, окольцованная его руками. И, налив полную кружку кофе, впервые за долгие недели получила удовольствие от вкуса напитка. Сбросив балетки, она забралась в кресло с ногами, чего никогда не делала на работе, и, хмурясь, смотрела на свой проект. Презентация почему-то казалась ей скучной. И, утопая в бесконечности своих усталых мыслей, она, не замечая, стала все менять.       По тому, как скакнуло в горло сердце, как холодом пронеслось по позвоночнику лишь при одном взгляде, мимолетной встрече, Саша поняла — все плохо. Очень плохо. В ее сердце — беда. И он тому причиной.       Она не знала, что толкнуло Алексея к ней. Почему он завелся, как мальчишка, этот взрослый, умный, сдержанный молодой мужик? Почему она видела отражение своего безумия в его глазах, эхо своей страсти в его голосе? .. Почему сейчас для нее существовал только он? А муж… Муж был где-то далеко. А ведь она любила его. Она точно любила его. Только вот позабыла, как это делать, позабыла, когда это было…       И никогда, никогда в жизни, ее не занимал вопрос, что думает о ней мужчина, с которым она провела ночь. А он, словно вторая половинка, знал о ней абсолютно все. Будто прожил с ней не один год… Он даже в яичницу накрошил помидоры и укроп, как она любила.       Только вот…       - Очень красиво.       Саша вздрогнула так, что чуть со стула не свалилась.       Леша впервые ей не улыбнулся.       Он только что по-настоящему увидел ее. Вот такую. С прямыми волосами, без тщательного макияжа, в стильных раскосых очках, в балетках вместо шпилек… В его футболке, которую она смело завязала узлом на боку… Вот такую… как в его квартире…       И горло его ощутимо дернулось. И он кашлянул в кулак. И посмотрел на нее так, что все произошедшее ночью вдруг плеснулось в лицо, ударило под дых…       Нет… Нет. Нет!       - Ты просила заменить мышку, — вымученно сказал Алексей.       Мышку? Какую мышку? Причем здесь мышка?!       Саша вспыхнула.       Леша искал повод оказаться с ней рядом! Придумал эту дурацкую мышку… О, Господи…       - Уже все в порядке, — пробормотала она, опустив глаза, и вдруг увидела, что судорожно сцепила пальцы.       - Давай, все же поменяем, — решительно сказал он. — Вдруг опять откажет…       Он слишком внимательно смотрел, как она спустила ноги с кресла, как отодвинулась, давая ему место, чтобы нырнуть под стол…       Саша боялась, что он дотронется до нее. Погладит под коленом, как гладил ночью… И сжалась, вцепившись в подлокотники. Она смотрела, как он движется, ловко и плавно… как натягивается на колене джинсовая ткань, вырисовывая мышцы бедра, когда Леша присел, чтобы воткнуть штепсель мышки на заднюю панель компьютера. Как сильные длинные пальцы ухватились за край стола… Как смешно топорщится челка, падая на глаза… И она вдруг испугалась, что это она, она вот-вот дотронется до него!       И облизала губы.       А он уловил это движение языка. И сглотнул. И хрипло сказал:       - Вот и все.       - Вот и все, — повторила она с тоской.       Вот и все.       Одна она бы справилась. С трудом. Но справилась бы. Но вместе… Никак нельзя.       А ведь он женат… И она замужем.       Когда броуновское движение сотрудников, уже приступивших к провожанию последнего дня года, переместилось в сторону переговорной, откуда раздавался смех и хлопки открывающегося шампанского, Саша отправила шефу письмо и ссылку на сетевую папку, куда выложила копию клиентского проекта, из-за которого так все перевернулось в ее жизни, и старательно ждала, когда все соберутся вместе, чтобы незаметно улизнуть.       И ей бы это удалось, но ее неожиданно решила притащить в переговорную Олечка. Саша грустно улыбнулась, когда секретарша шефа, радостно щебеча, стояла в дверях ее кабинета и звала:       - Ну давай же! Без тебя не начинаем!       Без нее никуда. Ну, конечно… Это просто Олечка прониклась тем, что Саша похвалила ее ногти. А так ее отсутствия никто и не заметит. Хотя нет. Он заметит…       Но Олечка была так настойчива и так заразительно улыбчива, и, самое главное, явно не собиралась уходить одна, что Саша была вынуждена пойти с ней.       Когда она вошла в переговорную, то ее поразила общая феерия и крики. Ее трясли, обнимали, поздравляли, жали руки и даже целовали. И далеко не сразу Саша поняла в чем дело. Ясность наступила лишь, когда ее обнял за плечи шеф и возбужденно сообщил:       - Они хотят тебя! Они заказали все! Ты умница, девочка! Умница, слышишь…       И Саша поняла, что шеф успел показать ее презентацию заказчику. И теперь с воодушевлением говорил, нет, кричал, что презентация так тому понравилась, что клиент, крупный завидный клиент, теперь их… и компания выходит на новый уровень. И даже придется расширять штат. И, возможно, офис… Она молодец. Она однозначно молодец. Умница. Красавица. Золотые ручки! .. Теперь у нее работы на годы вперед. Ведь она руководитель проекта. Ведь они хотят именно ее! ..       Саша улыбалась. Саша старательно улыбалась.       Это был успех. Это был долгожданный успех и результат бессонных недель. Результат нескольких последних часов, когда она интуитивно меняла то, что совсем недавно казалось таким классным. Меняла потому, что изменилась сама…       И она улыбалась. И радовалась. Но радость эта была какая-то приглушенная. Усталая… Наверное, она была в шоке. Наверное, потом она поймет насколько все здорово. Насколько все удачно для нее сложилось, когда шеф выбрал именно ее среди других многообещающих дизайнеров.       Она была благодарна Леше, что он не подошел к ней лично поздравить, как сделали практически все. Кто-то сунул ей в руки узкий запотевший бокал шампанского. Кто-то поздравил. Кто-то чмокал в щеку. А она невольно искала глазами его. И, найдя, сразу же уткнулась в свой фужер, с непостижимым интересом рассматривая как пузырьки стремятся вверх.       Она чувствовала его взгляд, когда шеф толкал ликующую речь. Когда зазвенели бокалы. Когда включили музыку, и окружающие все разом заговорили. И она отвечала кому-то. И смеялась. И принимала поздравления и поздравляла сама.       И даже слышала его голос… Но не смела. Не смела оглянуться.       Что же делать? Как же быть?!       Как жить дальше, если хочется оглянуться…, а нельзя.       Ведь он никогда не будет только ее.       Она ускользнула. Ускользнула от его взгляда.       Позорно сбежала. Растеряв весь самоконтроль.       Еще никогда в своей жизни она не была в таком смятении. В таком тупике.       Даже когда была влюблена в своего будущего мужа, Саша не теряла почвы под ногами и знала, чего хотела. Наверное, тогда все было просто. Наверное, тогда ей не приходилось выбирать.       Выбирать? А нет выбора. Он женат. Она замужем.       На улицах царил праздничный сумбур и суета. По радиостанциям сплошняком звучали новогодние мелодии. Тут и там мелькали люди с елками, подарками в яркой оберточной бумаге и красочных бумажных пакетах. А она злилась… Ужасно злилась. Потому что было жалко себя.       У нее не то что елки, у нее даже шампанского не было. У нее в жизни все неправильно, все перевернулось вверх тормашками. Она влюбилась в чужого мужа. А ее собственный… А ее собственный предпочел ей друзей.       Саша остановилась на красный свет, когда поняла, что плачет. И сердито утерла слезы.       Она давно не плакала. С тех пор, когда несколько лет назад умерла мама. Отец умер еще когда она в институте училась, и слезы стали для нее признаком настоящей беды.       А сейчас она плакала просто потому, что ей было жалко себя.       Оттого, что уже давно все в ее жизни не так. А она не замечала.       Оттого, что позволила себе слабину — посмотрела на чужого мужчину, как на своего. И теперь при мысли о нем дыхание перехватывает.       Оттого, что одна в Новый год, который был самым любимым праздником из всех. И пусть муж говорит, что она инфантильна. Пусть вообще говорит все что хочет! .. И где хочет!       Оттого, что даже лучшей подруге Алене не может рассказать о том цунами, что смело в ее жизни все ориентиры. Алена поняла бы… Да только она уехала с мужем и двумя детьми в Финляндию, в гости к Санта Клаусу… Будь проклят роуминг! И Санта Клаус! И Дед мороз до кучи!       Красный свет.       Для нее красный свет.       Толпа ряженных дедов морозов переходила дорогу, и один из них заглянул в ее запорошенную снегом машину, которую она даже не удосужилась почистить, сбегая с работы, и подмигнул ей.       Саша сморщилась. И слеза упрямо скатилась по щеке.       Это от усталости. От усталости. Она просто устала. Она купит себе шампанского, аппетитный ананас и килограмм мандаринов. И даже пахучую еловую ветку. И у нее будет свой праздник. И пусть только для нее одной пробьют куранты. И бокал зазвенит о бутыль шампанского. Пусть… А завтра будет новый год. А завтра будет все по-другому…       Как сомнамбула, она бессмысленно толкалась в супермаркете, возле которого вчера встретила Лешу. Прилавки вымели, словно запасались на весь предстоящий год. Мандарины ей так и не достались. Схватив последнюю бутылку дорогущего брюта, и, как выяснилось на кассе, еще более дорогого белого вина, Саша смогла урвать ананас, батон и копченую колбасу. И еле нашла свою, запорошенную снегом, машину.       Снегопад навалился на город, создавая праздничное настроение, пробки и снеговиков. Один из них Саша увидела прямо на парковке. Кто-то водрузил на его голову ананасные листья, а в нос вместо моркови воткнул банан. Глазами были пробки из-под шампанского, а сами бутылки влеплены в ледяные руки. И это был самый чудной и кривой снеговик в мире. И ему было нельзя не улыбнуться.       И она почти нашла в себе точку спокойствия, когда с улыбкой залезла в машину и бесконечно ехала до дома по бибикающему, стоящему в пробках, городу. Пройдет совсем немного времени, и улицы опустеют. Новый год на дворе…       Квартира встретила ее светом.       В первый момент Саша подумала, что ее решила почтить визитом свекровь. У той были ключи от квартиры, и она время от времени заявлялась в самый неожиданный момент. И словно инспектировала ее — Сашу. Но чаще всего, она приходила тогда, когда их с мужем не было дома. И вот это выбешивало больше всего.       Поначалу Саша говорила мужу. Но тот искренне не понимал. А потом… потом она устала бороться и привыкла. Хоть это вызывало ее неизменное раздражение.       Саша со вздохом поставила пакет на пол, и бутыли протестующе звякнули. Вот только свекрови ей не хватало. Именно сегодня… Именно сейчас…       Но ее ждала еще большая неожиданность.       Ее встретил муж.       Улыбающийся. Очень довольный собой. Муж.       Он все бросил. Он только что приехал. Почему она не рада?       И Саша пыталась ему улыбаться. И отвечать на вопросы… Где была? Почему не ночевала дома? Что это на ней надето? ..       Ее выручила упавшая со столика сумка. И пока она собирала все свои бесконечные мелочи, Олег перестал расспрашивать ее. И, рассмеявшись, обнял и поцеловал.       Какое-то мгновение Саша была ошеломлена неожиданным сравнением, которое невольно сделала. Она не чувствовала в себе ничего, когда к ней прикасался Олег. Это были знакомые и приятные прикосновения, и только… и они всегда были именно приятными. А при одном воспоминании о поцелуях в темной прихожей Алексея, ее в жар кидало…       Конечно, она отдавала себе отчет, что с ней сыграла шутку давняя влюбленность и просто острота, и запретность отношений. Но… Но она не могла забыть ту ласку, с которой Алексей относился к ней, прикасался, смотрел, произносил имя… Его полную потерю контроля над собой.       Олег никогда не терял голову.       Да и она сама лишь читала об этом и считала это художественной выдумкой. До вчерашнего вечера.       Саша вздохнула. И только потом, скинув на руки Олега куртку, с неприятным напряжением подумала о том, что муж за ней так не ухаживал и не целовал при встрече уже много лет.       Она с раздражением отметила, что Олег, уже несколько часов назад приехавший домой, ждал ее, чтобы она накрыла на стол из тех деликатесов, которые он привез из duty free, и того, что купит сама. Как всегда. Обычно Олег ждал ее с работы, когда она задерживалась, чтобы она, Саша, разогревала стоящий в холодильнике ужин. И сетовал при этом, что есть на ночь вредно. Но сам никогда не опускался до этой «не мужской» обязанности. И не важно, что она устала. Не важно, что кусок в горло не лезет… Что…       А Леша кормил ее сам, не подпуская к плите. И посуду мыл сам. И воду с пола собирал, когда они… они…       Саша прижала ладонь к горлу, в попытке удержать странное судорожное движение.       - Устала? — спросил муж.       Он никогда ее не спрашивал об этом.       И Саша обернулась. И посмотрела на Олега с отстраненным недоумением. И ушла на кухню.       Она заточила вполне себе острый нож, хотя руки ужасно дрожали. Нарезала, разложила, украсила… И захлопывала коленом все время открывающуюся дверцу под блестящей столешницей.       Лакированная кухня была не ее причудой. Она вообще была неприятно удивлена, когда Олег сообщил ей, что заказал кухню в их новую квартиру, куда они должны были въехать после свадьбы — совместные усилия родственников и их с Олегом, тогда еще не мужем. Она натянуто улыбалась, стоя в сверкающем великолепии. В этой шикарной блестящей кухне можно было фотографироваться. Но готовить нельзя. Ее постоянно проходилось мыть. Драить. Полировать… как зеркала.       Но его маме кухня понравилась. Наверное, потому, что была пыточной камерой для нее — Саши.       Олег, напевая jingle bells и в очередной раз изумив Сашу, пританцевал на кухню и обнял ее со спины.       - Почини дверцу, — сказала она, резко захлопнув ту коленом.       Они были квиты. Олег обиженно отшатнулся и недоуменно сказал:       - Я? Саш…       Он всегда говорил «Саааш». Наверное, ему казалось, что это звучит как-то по-французки.       - Дверцу? Найми «мужа на час», — он вдруг хохотнул. — Это такие люди, специально обученные в своих ПТУ гвоздики вбивать… А я заканчивал МГУ, и меня учили этим людям платить…       Мужа на час…       Саша с болью вспомнила, как Алексей, разложив на полу шурупы, как хирург инструменты возле больного, чинил тумбочку под принтером в их кабинете в офисе и улыбнулся ей, когда она чуть об него не споткнулась, стремительно вылетев от шефа…       Олег не стал доставать елку, наверное, потому, что до нового года оставалось всего ничего. Или, скорее всего, потому что не хотел. Он лишь зажег опостылевшие гигантские свечи и открыл бутылку шампанского, которое привез из Праги. Полусладкого. Он упрямо не хотел помнить, что она любила брют. Полусладкое любила его мать.       До нового года еще оставалось несколько часов. И это было впервые, когда Саше хотелось просто лечь спать.       - За нас, — прошептал Олег и осторожно коснулся своим бокалом ее. — В новом году все будет по-другому…       Невольно Саша взглянула ему в лицо и поразилась уверенности в его глазах, и легкому напряжению где-то там на дне… Он что-то говорил. Рассказывал про друзей, и про Прагу, и про то, как покупал в сумятице обратный билет, чтобы непременно вернуться до нового года, и…       - Зачем?       Олег неожиданно замолчал и поставил бокал на стеклянный столик, как обычно миновав подстаканник и оставив влажный след.       Саша поморщилась.       - Не понял… — протянул он.       - Зачем ты приехал?       Муж подтянул ее к себе и погладил колено.       - Ты же моя жена. Я не могу оставить тебя в новый год совсем одну… Я же люблю тебя, Саш…       Его пальцы нервно пробежали по ее спине.       Саша была уверена, что он верит в то, что говорит. Он и в самом деле любил ее. Как умел. Как научили…       Она попыталась отстраниться, но он никогда не давал ей возможности отступить. Это тоже была его особенность. Любовь — любовью, а его желания не должны игнорироваться. Когда-то ей это нравилось. Когда-то ей казалось, что это игра. И приз в ней она. А потом… она привыкла.       Сначала она со всем боролась. А потом привыкла. Привыкла… Это вообще было то слово, которое она часто стала повторять. И не заметила, когда из любимого мужа он стал просто мужем, а сейчас… мужем, которого она не хотела. Она пыталась вспомнить, когда они последний раз занимались сексом, и не могла. Это точно было в декабре… И, кажется, до дня рождения шефа. Поймав себя на этих мыслях, Саша ужаснулась… Когда они стали так редко бывать вместе?!       А Олег все гладил ее и целовал.       - Я говорил с мамой…       Ну, конечно! Саша уже заждалась, когда мама, наконец, появится. А сейчас самое время! Вот как у мужика мозги устроены, если он лезет ей в трусы и говорит о маме?!       - Она сказала, что ты какая-то странная в последнее время.       Саша напряглась. Что?! Твою мать! Его мать!       - Она сказала… — тяжелый вздох, — что нам нужен ребенок. И ты станешь, как прежде…       «Не стану! — хотелось выкрикнуть ей. — Уже не стану! Разве ты не видишь?!»       Олег запустил руки под ее футболку и огладил спину. Саша вся выгнулась, в попытке ускользнуть от его ладони, которая была… Она чуть не зарыдала.       Ей всегда нравилось… Ей даже очень нравилось! Господи! Она обожала, когда он гладил ее спину… Только сейчас все было не так! Не то! .. Да она никогда и не верила, что может быть иначе. Но сейчас она абсолютно точно знала… Может. Но не с ним. Не с ним… А с тем, кому принадлежит эта черная футболка, которую муж так настойчиво задирал!       А Олег мурлыкал на ухо:       - Заведем ребенка… Ты уйдешь с работы…       Заведем! Слово-то какое! Словно ребенок — это собака! И, конечно, она должна уйти с работы! .. Чувствуется рука его мамы! И ее затрясло от мысли, как свекровь будет играть роль бабушки. А то, что именно играть, Саша знала точно…       Саша неописуемо хотела ребенка. И еще несколько дней назад была бы невероятно счастлива, услышав слово «ребенок» от Олега. И бросила бы пить таблетки. И… Только вот… загвоздка.       Она хотела ребенка… не от него. И от этого понимания ее затошнило.       Саша сняла руку Олега и выползла из-под ноги, которую муж стратегически закинул на нее, чтобы удержать, дать понять, что хочет ее… чтобы она почувствовала бедром набухшую плоть в его брюках.       - Не время планировать ребенка. Мы выпили шампанского… — прошептала она, хотя они едва пригубили.       И сбежала от недоуменного Олега в ванную комнату.       В глаза резко ударил искусственный холодный свет. И в огромном зеркале отразилась испуганная женщина, так измученно смотревшая на нее… Сашу.       И, включив воду, она заплакала. Тихо. Чуть слышно. Задыхаясь и глотая слезы.       Она чувствовала себя чужой в этой квартире, созданной сплошь из острых углов и искусственного света. И как она раньше не замечала этого? Почему ей было суждено очнуться от прикосновения чужого мужчины и понять, что это не ее жизнь? Не об этом она мечтала когда-то…       Муж постучался в дверь.       - Саш? .. Ты надолго?       Она злобно обернулась на дверь. В туалет что ли захотел?! Незачем было по-модному делать совместный санузел с дверями в спальню!       - Я спать хочу… — протянул он под дверью.       - Ложись, — резко ответила она, перебив его и с горечью подумав о том, что Олег благополучно забыл про Новый год.       - Я ж с самолета. Мне бы помыться. Саш?       - Хорошо… Я сейчас…       Сейчас…       Она торопливо вытерла слезы. И снова взглянула в зеркало.       Надо умыться. Она размазала тушь, и нос покраснел… И вдруг вспомнила в каком виде была утром… Самые развратные smoky eyes… И яростно намылила пенкой лицо.       Когда она вышла из ванной, муж развалился на кровати, являя нагую мужскую красоту. Видимо, еще не отказался от мысли затащить ее в постель. Он был и в самом деле красив. И лицом, и телом. Но у него никогда не будет таких широких плеч, как у Алексея, таких сильных рук…       Саша сглотнула. И вдруг заметила в руках мужа свой телефон.       Паника плеснулась внутри, и все провалилось куда-то вниз… слишком стремительно, слишком резко. Кровь от лица отхлынула так, что у нее даже нос замерз!       - Не знал, что у тебя так много друзей, — вдруг сказал Олег, листая что-то в телефоне.       Саша едва не застонала. Она забыла о его маниакальной привычке юзать ее любимый Samsung, словно он ревновал ее ко всем, с кем она общалась. Хотя до вчерашнего вечера у него не было для этого поводов. Ее всегда это невыносимо бесило. И его iPhone она брезгливо даже в руки не брала.       И сейчас она ждала, как расстрельного приговора, его слов о звонках Алексея. Почему-то она была уверена, что он позвонит, и выключила звук, и мужественно не смотрела на экран, когда телефон настойчиво вибрировал.       - У тебя столько смс-поздравлений, что даже память забита. Я тут поудалял… С десяток сообщений от Алены. Поздравления от каких-то Олечек, Оксан, Леонида Николаевича, Макса… Кто это вообще? Сергиенко и прочих… Все одинаковые. С новым годом…       И она психанула. Вырвав из рук мужа телефон, Саша яростно запихнула его в карман джинсов и выбежала из спальни. Схватив куртку и сумку, она вылетела из квартиры и еще слышала несущееся вслед:       - Саш?! Саш?! Ты что обиделась из-за телефона?! Саш?! Ну да… ты говорила… Саш?       Но она захлопнула дверь и ссыпалась по лестнице прочь. Хотя муж за ней, конечно, не бросился бы голым… Но она даже не подумала об этом. И только бежала, бежала, бежала… Вылетев на улицу, она задохнулась от сильного ветра, густой пелены снега и холода… И неожиданно громко разорвавшегося где-то над головой бытового салюта.       А еще где-то кричали ура… Где-то начинали праздновать Новый год.       И, поскальзываясь, даже не пытаясь одеться, Саша поплелась к машине.       Она купила ее на скопленные от премий за проекты деньги. Они с Олегом тогда здорово поругались из-за этой ее кубышки. У них уже была машина… у него была машина. И им не нужна еще одна статья расхода. А то, что она, когда горит проект, через день возвращается домой на такси, потому что уже не ходит общественный транспорт, это была фигня… не его фигня. И она настояла на своем. И с тех пор занималась машиной сама — от страховки до прикручивания елозящих ковриков.       Фары приветливо сверкнули сквозь запорошивший их снег. И только залезая в железного друга, Саша заметила, что сбежала в тапках…       На заднем сидении нашлись только лакированные лодочки на тоненьком высоком каблуке. И, пустив все тепло печки в ноги, Саша вырулила с заснеженного двора в тапках. Тапках с кошачьими мордами с пиратской символикой и длинными лапами, которые она каждый раз завязывала по-разному. То коты тянули их, словно желали обнять. То глаза ими закрывали… Это был ее маленький вызов мужу, который эти тапки терпеть не мог.       И теперь немилосердно мерзли ноги.       И руки.       Ее вообще знобило.       И она не знала, куда едет. Она просто ехала куда глаза глядят. Пока не поняла, что очень хочет есть.       Ну, конечно. В последний раз она ела яичницу с помидорами и укропом. Рассветным утром. И смущенно улыбалась ее создателю…       То ли из-за этого воспоминания она допустила ошибку, то ли из-за ледяного наста на дороге, машину вдруг повело, и она пошла юзом. И перед Сашиным взором мелькнули испуганные пешеходы, ослепляющие фары встречки… и снег, плеснувшийся на капот неудержимой лавой под бибиканье и скрип шин… Сашу сильно толкнуло на руль, который она с остервенением выкручивала, и от удара выбило воздух из легких… и слезы брызнули из глаз.       Боли не было. Была только белая пелена перед глазами. И лишь сморгнув слезы, Саша поняла, что это снег. Снег на лобовом стекле. А она обнимает руль и тяжело дышит.       Когда распахнулась дверь и дохнуло холодом, и выхлопными газами, она испуганно вздрогнула и уставилась на громкоголосого мужика, который настойчиво спрашивал все ли с ней в порядке.       Саша вылезла из машины, едва ли не кряхтя, и тут же утопла тапками в снегу. Но холод, морозный воздух и шум встряхнули ее сознание, и она удивленно уставилась на свою машину, уткнувшуюся носом в сугроб, подпирающий елку, которая подмигивала ей разноцветными лампочками. Тут же притулился покосившийся снеговик, который словно танцевал вальс, обзаведясь пышной снежной юбкой.       Ей повезло. Ей удивительно повезло, что автомобиль развернуло и кинуло на высокий сугроб, которые торопливо, как куличи, ваяла снегоуборочная машина. И она даже не зацепила никого, и отделалась испугом, и даже не сработали подушки, и… Саша кивала и улыбалась громкоголосому водителю «Газели», из-под которой едва вырулила. Он восторженно смеялся и говорил про новогодние чудеса. А она хотела лишь одного чуда.       Чтобы время повернулось вспять.       Чтобы снова оказаться на чужой уютной кухне и смотреть, как Леша, голый по пояс, жарит для нее яичницу.       Забравшись обратно в машину, Саша заплакала. Но слез почему-то не было. Наверное, они замерзли… и поэтому глазам так больно от льдинок.       А невыключенные дворники, постукивая, исправно стряхивали крупные ажурные хлопья снега с лобового стекла. В тишине раздавалось лишь навязчивое пиканье аварийки, и Саша не знала, когда она ее включила.       Авария… Да. В ее жизни авария…       В ее сердце — беда. Только она сама в ней виновата.       Она даже не стала пытаться отгонять машину. Лишь перелезла через снежный вал у тротуара, едва не потеряв в нем тапок, и ввалилась в маленький нарядный ресторанчик. Официантка с сомнением взглянула на ее обувь, но ничего не сказала и пригласила за столик.       Ожидая свой заказ, Саша зажала в ладони телефон и уронила голову на руки.       Что делать? Что же делать?       Невыносимо хотелось набрать его номер.       Она заводила его несколько раз. И удаляла. Она же воевала с собой. Ведь… он чужой. Чужой… И несмотря на то, что произошло между ними, он остается чужим мужем. И нельзя… Нельзя.       А он не звонил.       Саша даже включила звук, словно эта малость могла изменить все и дать понять ее абоненту, что она ждет… Господи… Чего она ждет?       Что телефон запоет Yesterday? .. Словно было какое-то иное значение в этом слове. Со вчерашнего вечера… совсем, совсем другое. Особое.       Но он не звонил.       Не звонил и муж. Видимо, решил дать ей отойти. Или за него это решила его мать.       В неге насыщения пришла тоска.       Словно было мало усталости и ошеломления.       И Саша печально смотрела в окно, наблюдая, как снегопад бездумно роняет крупные легкие снежинки, которые в свете праздничных огней казались еще более совершенными и прекрасными, чем всегда. Где-то там, в его пелене, мелькали люди, которые спешили домой.       Домой…       Наверное, только ей домой не хотелось.       Весь ее дом был с ней в виде нахохлившихся котов на тапках.       А больше не было ничего в пустоте ее разбитой, как она думала еще совсем недавно, благополучной и стабильной жизни. За которую она слепо держалась, боясь поднять глаза на него…       Она долго сидела за своим столиком, терзая себя безжалостными мыслями, пока официантка тактично не сказала о времени и о том, что ресторанчик закрывается на обслуживание новогоднего банкета. И только тут Саша поняла, что кроме нее посетителей в ресторане больше нет, и вежливая девушка до последнего оттягивала ее выдворение.       Оставив по-настоящему новогодние чаевые, она вышла на улицу и поежилась. Заметно похолодало. Снег стал падать более степенно и задумчиво.       Изменились и прохожие. Теперь люди торопились в гости. Нарядные, возбужденные, радостные… Взрослые, половозрелые люди, до сих пор верящие в чудо нового года. Хоть и не признающие это.       Гости… Если бы она могла пойти в гости. Если бы Алена со своим выводком не уехала к Йоулупукки, Саша могла бы встретить Новый год у нее. Выслушав все емкие и многозначительные «да ты что» и «я же говорила», всплакнув на пару и выпив шампанского.       Если бы… Но Алена уехала. И оставила ей ключи от квартиры на всякий пожарный и протечный случай.       Ключи! Саша судорожно порылась в сумке. Ключи…       Вовсе незачем болтаться по улицам и сидеть в машине, как больная бездомная собака. Можно поехать к Алене… У нее стоит елка. И ее запах даст ей силы пережить эту ночь.       Когда не завелась машина, Саша сначала не почувствовала ничего. А потом на нее упала пустота. В голове, в желудке…       Саша пробовала снова и снова. Но в остывшем нутре автомобиля, никогда не подводившего ее, не раздавалось ни звука. Только ее: «Ну, пожалуйста! Ну, пожалуйста!»       Но мольба не помогала.       Она зачем-то очистила от снега капот и, подняв его, тоскливо посмотрела в темнеющее сердце машины. Подведшей ее так не вовремя. Так подло…       А потом вдруг заплакала. Заплакала в голос. Как ребенок, не пытаясь скрыть это…       И холод хватал ее за горло, и жег слезами лицо, а снегопад безжалостно ронял невесомые снежинки.       Когда зазвонил телефон, который она почему-то держала в руках, Саша от неожиданности его уронила. И не сразу смогла поймать скользкий смартфон, который елозил в снегу. А телефон все пел и пел Yesterday…       Это был последний маленький штрих в картине. Это была последняя капля. Последняя крупинка на весах судьбы… Только Саша этого не поняла.       Она опустила руки. И, звучно всхлипнув, глухо сказала в телефон:       - Забери меня.       Трубка молчала.       Она даже потрясла ее, подумав, что туда попал снег, и ее бросил даже любимый Samsung, когда вдруг услышала его голос:       - Где ты?       И тут Саша чуть снова не выронила телефон.       Это был не Олег. Не Олег…       Почему-то она упрямо стояла перед машиной, зябко обхватив себя за плечи и трясясь от внутренней дрожи.       Ее било, как рында колокол — в каждой клеточке тела отдавался звон и удар. И было страшно… как в седьмом классе, когда она впервые поцеловалась с мальчиком. Это был какой-то священный ужас и восторг. И Саша не могла понять, что из этого было причиной слез, наворачивающихся на глаза. Ужас? .. Или все же восторг?       Когда кто-то обнял ее за плечи и заставил развернуться, Саша сначала пыталась оттолкнуть эти чужие властные руки и вдруг до невозможности близко увидела его глаза.       Алексей наклонился к ней, обхватив ладонями ее лицо, и шептал:       - Ну что ты?! Что ты!       Она вцепилась в него и уткнулась в распахнутую на груди куртку.       Чужой. Чужой. Чужой…       А этот чужой мужчина, чужой муж, обнимал ее, глядя по голове, и шептал:       - Ну что ты, Сашка… Я здесь. Я рядом. Теперь все будет хорошо…       И ей захотелось разреветься. Сесть прямо в снег и рыдать, пока не замерзнет.       Нельзя. Нельзя слышать такое от чужого мужчины. Можно поверить. Можно пропасть… как она.       Алексей засунул ее в машину на пассажирское кресло. Закрыл капот. И, сев на место водителя, завел мотор.       Саша даже плакать перестала.       - Ты просто рычаг переключения передач на парковку не поставила, — тихо сказал он. — Ты не плачь, ладно? ..       Ну, конечно. Коробка автомат. Защита от дураков…       Отвернувшись к окну, она все равно тихо заплакала. От осознания собственной глупости. И от бессилия. Оттого, что не могла отказаться от его присутствия. Оттого, что ей было просто необходимо слышать его голос.       Она прикрыла усталые глаза.       Вместе не справиться. Никак. А на двоих у нее сил не хватит.       Правильно пели в песне. Ох, как правильно…       Все тот же подъезд старого довоенного дома.       Скрипящий лифт и высоченные древние двери.       Та же узкая лестничная площадка и плиточный пол.       Она внутренне еще сопротивлялась, когда он взял ее за руку на улице, когда тянул по лестнице, невозмутимо здороваясь с соседом, с любопытством посмотревшим на нее, когда пропустил в хлипкий лифт и захлопнул железную дверь.       Она сдалась, оказавшись с ним в тесной узкой коробке. Когда он был так близко, что не дотронуться еще нужно было постараться.       А она устала. Устала стараться. И он почувствовал. Он понял. Быть может, потому, как она откинула назад голову и посмотрела в глаза.       Чужой… Но он понимал ее лучше, чем муж, которому она стирала трусы на руках, потому что у него аллергия на порошок, и варила тошнотворные водянистые борщи по рецепту его мамы.       Мигнувший свет и протестующе качнувшаяся кабина настойчиво говорили, кричали, что лифт — это не место… так целовать. Так сжимать. Так дышать…       И Саша уже не могла не думать о том, что скоро двери квартиры закроются за их спиной. И она провалится в пустоту, где будет только он. Он один. И плевать, что чужой…       Когда с первым шквалом он внес ее в темную квартиру, и они торопливо сдирали с друг друга одежду, и сразу потеряли ее многострадальные тапки, и что-то уронили в темноте, и упали мимо кровати, и нервно хохотали, и снова целовались, самозабвенно целовались, все было, как тогда, в первый раз… волшебно, умопомрачительно… как никогда и ни с кем. Но потом он вдруг остановился. Большой, тяжелый, твердый на ощупь и горячий… и с необыкновенной нежностью погладил ее широкой ладонью от колена до шеи. И от этого движения она вся содрогнулась. И поняла. Пропала… Навсегда пропала…       Он словно смаковал. Словно каждый миг был долгожданный. Словно она была награда, победа… и навсегда его. Он все делал так, что она плавилась, как смола, под его горячими прикосновениями. И ей катастрофически не хватало воздуха, и кружилась голова, и она цеплялась за него, обнимала руками, ногами, льнула к его ладоням, к его губам… она выдыхала его имя, и вся выгибалась, и теряла опору под спиной… и парила… и ей казалось там бездна, бездна, бездна…       А где-то внутри взорвалось маленькое новое солнце…       Саша и сама не знала, что ее разбудило.       То ли шум и голоса. То ли детские глаза, что с таким интересом ее рассматривали.       И она вся вздрогнула, дернулась и даже пыталась отползти… Но девочка лет пяти сидела на одеяле, а Саша… Саша была голая. Голая! Твою мать! ..       Сердце сумасшедше билось о ребра и грозило вырваться наружу, и устроить брейк-данс. Внутри нарастала паника, и ужас сдавил горло.       На нее с любопытством смотрела девочка с фотографии. Девочка, что с такой непосредственностью обнимала и целовала смеющегося Алексея. Твою мать! Твою мать! Мать! Мать! Мать!       - Вероника! — женский голос приглушенно позвал девочку, которая заулыбалась, увидев, что Саша проснулась. — Я же тебе говорила! Саша спит!       - Нет, мамочка! — радостно вломила ее кучеряшка. — У нее глаза открыты! И они воооот такие!       Саша беззвучно простонала. Твою мать! И схватила с прикроватной тумбочки свои очки, невесть как там оказавшиеся, потому что она решительно не помнила, когда и где сняла их, и торопливо водрузила их на нос.       А женщина, что называла ее по имени, наконец, открыла полностью дверь и улыбнулась Саше. И строго сказала:       - Вероника! Елку поставят без тебя!       Откуда-то донесся голос Леши:       - Марин, а где игрушки?       И одновременно девочка сорвалась с кровати и закричала на всю квартиру:       - Дядя, дядя, я буду гирлянду вешать! Я!       Ошеломление было настолько огромным, что Саша замерла, натянув на себя одеяло, и все с тем же ужасом посмотрела на Марину, зашедшую в комнату и притворившую дверь, отсекая суету, радостные визги дочери и Лешин голос. Хотя в голове очень четко отложилась информация. Сестра… Она его сестра!       - Извини. До нового года осталось два часа. А мы, как всегда, опаздываем. И так каждый год… — она рассмеялась и лукаво посмотрела на испуганную Сашу. — У тебя классные тапки. Но второй мы пока не отыскали. Мама твои джинсы в прихожей нашла. А Лешкины и вовсе чуть ли не на площадке. Ну вы даете! ..       Саша мучительно покраснела. Господи! Неужели они все пришли, когда он тут вытворял с ней такое?!       Но Марина тут же развеяла ее опасения.       - Мы маму после дежурства из больницы забрали, а тут вы — спите. Леша мог бы хоть пропылесосить и елку поставить. А то теперь они нам мешать будут стол накрывать…       Саша снова невольно покраснела. Не мог он… совсем не мог… Он… Он… Ох… Какая на фиг елка? .. Они же даже про новый год забыли.       - Ты не переживай так. Мы нахальные, — Марина улыбнулась такой знакомой улыбкой, его улыбкой, и положила на край кровати махровый халат. — Вот Лешкин халат. Можешь смело идти в ванную. Мужчин, кроме Лешки, нету… Серега приедет не раньше, чем перед самым новым годом, а папа в командировке. А Лешка, думаю, тебя уже всю видел…       Марина улыбнулась, а Саша опять покраснела.       Она снова смотрела на себя в старое узкое зеркало на старомодном шкафчике.       Она не понимала. Она точно знала — он женат. У них подобрался молодой женский коллектив, для которого такая информация об обаятельном мужике не могла быть упущена. Ему бы непременно строили глазки и делали авансы.       Но где же? .. Где же она? Та, что имеет право ходить по этим комнатам и улыбаться ему…       Слово «жена» не хотело идти на язык. Впрочем, как и слово «муж» в мысли…       И Саша не понимала, что ей делать и как вести себя. Кто она для этих женщин, что приняли ее так тепло? .. Что сказал им Алексей и где он сам?       Марина распорядилась ее, точнее Лешиной футболкой, забросив ту в стирку. И искренне расстроилась. И, ворча на брата, унеслась куда-то вглубь квартиры. А Саша осталась сидеть в джинсах и в лифчике в ванной, мечтая незаметно добраться до прихожей и надеть куртку прямо так. И сбежать… Сбежать…       Ей не место здесь. Рядом с ним. Не ее он. Не ее… как бы ей не хотелось.       И она почти это сделала, но чуть не столкнулась с его мамой, полноватой улыбчивой женщиной, с которой лишь мельком поздоровалась, когда кралась в ванную комнату, вцепившись в полы махрового халата, в котором тонула, как в объятиях его хозяина. Ее окинули добрым, насмешливым и в меру оценивающим взглядом.       И было почему-то очень стыдно.       Сейчас Саше повезло избежать встречи, но она успела заметить тот самый цветастый передник, завязки которого они с Лешей не смогли развязать вчера ночью. Что-то толкнулось в живот, и, мучительно краснея, Саша закусила губу и нырнула обратно в ванную, и приготовилась снова скользнуть в сумрак коридора, когда вдруг услышала, видимо, продолжение разговора:       - …ну, если хорошая, вот и женился бы на ней.       - Она замужем, мам…       Женщина неожиданно остановилась возле самой двери в ванную, помолчала и печально сказала:       - Сынок… Ты ж ей жизнь сломать можешь. Да и себя измучаешь.       «Поздно! — подумала Саша. — Сломал…»       - Поздно, — ответил он. — А себя я уже давно измучил.       Сломал. Уже сломал. Сломал иллюзию благополучной замужней жизни. Сломал ощущение стабильности и выстроенного на долгие годы будущего. Сломал… Разбил вдребезги стеклянную стену аквариума и порезался сам.       Давно измучил… Так он сказал? .. Давно?! Неужели давно?!       Марина ворвалась в ванную комнату и сделала вид, что не заметила слез. Она деловито предъявила Саше золотисто-белую блузу со смело открытой спиной и торопливо сказала:       - Ненадеванная. Вансайз. Это я из Италии привезла пару лет назад. Но так и не решилась, — Марина демонстративно качнула пышным бюстом. — Без лифчика мне никак. А тебе подойдет… Хорошо?       - Хорошо, — кивнула Саша.       Блуза и вправду была хороша… Она такие провокационные вещи любила когда-то. Пока муж не сказал, что это слишком откровенно для замужней женщины… Слезы едва не брызнули из глаз при этом воспоминании, пережитым заново.       А Марина на мгновение заглянула ей в лицо и вдруг сказала:       - Ты только не сбеги. Мне одной с салатами не справиться.       Саша исправно кромсала огурцы в оливье и слушала Марину, которая незаметно, разговорами ни о чем, втянула ее в общение. Они уже кивали друг другу, пробуя на соль, и совещались, выбирая тару для очередного блюда. И Саша отрезала кусочки колбасы или огурца для Вероники, которая прибегала к ним и сообщала, как они повесили гирлянду и сломали ножку старого семейного стола, и дядя Леша ругается, и из-за этого прогнал ее… и ищет дедушкины инструменты, чтобы все починить. А бабушка разбила старинный розовый бокал и, причитая, собирает стекла.       А Марина кричала, что на подоконнике скоро кончится место и им срочно нужен стол, а бокал разбился на счастье…       И Саша улыбалась этой перепалке, суете и жизни… Чужой жизни. Жизни, которой у нее уже давно не было. Была строгая искусственная елка с поролоновыми стильными белыми шарами. И белые толстые свечи, которые зажигали лишь в новогоднюю ночь, и их, наверное, хватило бы до второго пришествия Христа… И она жутко обрадовалась, когда муж сообщил ей, что они едут в Прагу. И был удивлен, когда она ластилась к нему и лезла целоваться… Ведь она надеялась прикоснуться к тому, другому празднику… старинному и теплому.       На кухню заглянула Ирина Сергеевна, одобрительно посмотрев на дочь и Сашу, которые украшали какой-то салат пальмами из петрушки и оливок, и заразительно смеялись, когда те снова и снова падали, и не хотели стоять. Примчался Леша, опалив Сашу взглядом, и, схватив веник, снова исчез. А Ирина Сергеевна закатила глаза и обозвала их дурочками, и, достав откуда-то палочку для кебаба, воткнула в многострадальную пальму.       А потом прибежала Вероника с вибрирующим и орущим телефоном, и, радостно подпрыгивая, сообщила:       - Леночка!       Тут же появился Леша и отобрал телефон, и ушел куда-то в коридор.       А Марина доверительно сообщила, раскладывая копченую колбасу, которую Саша тонко нарезала:       - Бывшая.       Саша себе чуть палец не оттяпала.       Бывшая?!       - Они вместе в институте учились. Тогда и поженились. До сих пор дружат. Хоть это странно на мой взгляд. Блин… — Марина поправила съехавший ряд. — Мне кажется она до сих пор его любит, хотя на развод подала сама. А Лешка, как порядочный, ей квартиру оставил и живет второй год у родителей, благо, что они загород переехали, и все хоромы в его распоряжении. Мы его решили в этот раз на Новый год притеснить, а то он смурной в последнее время… Мы ж не знали, что у него ты есть… Нож тупой, наверное…       Саша потрогала пальцем лезвие. И вправду тупой. Это она, ошеломленная, не заметила и кромсала колбасу под внимательным, понимающим взглядом Марины…       Нахмурившись, Саша бездумно нашла точильный камень в каком-то из выдвижных ящиков и, не поднимая глаз, стала править нож. А Марина удивленно уставилась на ее руки, что с такой ловкостью и сноровкой скользили в привычном движении. Видимо, в ее семье ножи точили мужчины. А Саша привыкла все делать сама… Муж бы нож изуродовал.        Ты есть…       Разве она есть? .. Она… Нет ее… Нет…       Внутри вдруг что-то затряслось.       Она вздрогнула и даже шуганулась, когда почувствовала Лешины руки. Как он обнял ее со спины, осторожно отбирая нож, как все так же, не отступая, стал дотачивать лезвие, прижимаясь щекой к ее щеке. А Марина тактично исчезла с кухни. И Саша слышала, как она развернула вопросом мать, возвращая ту в гостиную, и поймала дочь… И еще долго их голоса доносились откуда-то издали.       А он точил нож… И Саша чувствовала, как неистово бьется его сердце…       Муж Марины оказался коренастым веселым мужиком, тут же стиснувшим и облобызавшим Сашу на правах нового знакомого, и Алексей собственнически привлек ее к себе под хохот шурина. И приласкал обнаженную спину.       А Саша вспыхнула, как маков цвет. Но ее смущения как будто никто не заметил. Вероника взобралась на отца, как обезьянка, и тот, шумный и веселый, увел всю женскую часть семьи в комнату, «смотреть на елку и открывать шампанское». И только Ирина Сергеевна с задумчивой улыбкой взглянула на замешкавшихся в прихожей Сашу и Алексея.       И в ее взгляде Саша не увидела осуждения, которого так боялась. Лишь грусть…       Все было как во сне. Как-то очень правильно. Как-то слишком нереально и… не про нее. И она очень боялась проснуться. Боялась, что и остропахнущая с мороза елка, которую вытащили с балкона лишь два часа назад, и смешение ароматов с праздничного стола, и смех, и разговоры, и Лешины руки всего лишь плод ее больного воображения. А она лежит сейчас где-нибудь в коме, под пикающий звук приборов.       А он так и не позвонил.       И словно чувствуя ее растерянность, Леша удержал Сашу в темноте прихожей и потерся носом о ее висок, и, добавляя реальности в палитру ощущений, поцеловал в полуобнаженное плечо.        Ты есть…       Однажды она танцевала с ним на каком-то корпоративе. В ту пору, когда была больна хмельными мыслями о нем… И вот так же, как сейчас, чувствовала его руку на своей спине. Только в данный момент его пальцы поглаживали прохладную кожу, смело забравшись в приглашающий разрез блузы, которую его сестра так удачно купила в Италии два года назад. Купила тогда, когда она, Саша, появилась в его жизни, но еще не знала об этом. За эти два года он успел развестись, пережить непрошенную свободу, окунуться с головой в работу и… неожиданно и безрадостно влюбиться. Ведь это невыносимо — любить чужую жену. Женщину, которую не можешь назвать своей.       И он стоял сейчас в сумраке прихожей, словно отгородившись темнотой от всего света, и шептал: «Сашка… Сашка моя…», и сжимал ее хрупкие плечи.       - Ну где вы?! — пробасил издалека Сергей. — Мы опоздаем! Уже куранты бить начинают! А желания писать?! Или я один тут за всех стараться буду? Учтите, у меня почерк неразборчивый!       Алексей вдруг засмеялся, развернул ее к себе и, обхватив лицо ладонями, поцеловал. Поцеловал так, что у Саши дух захватило. Так, что ноги подкосились… И сгреб в объятия. И подхватил под ягодицы. И прижал к себе, заставляя обхватить ногами торс и целовать, целовать в ответ…       А под его ладонью в заднем кармане Сашиных джинсов вдруг завибрировал телефон. И противно сипляво запел…       Муж.       Саша осела в руках Алексея. Обмякла. Сползла по груди… И, не чувствуя ног, покачнувшись, полезла в карман.       Муж.       Решился поздравить с Новым годом? Узнать, наконец, где она? А она… она… Ком неожиданно набух в горле, и в затылке стало невыносимо тяжело.       Муж.       - Ответишь? — вдруг спросил Леша сипло.       И то ощутимое счастье, бушующее в нем несколько мгновений назад, как будто испарилось, оставив потрескавшуюся пустыню, хрипоту в голосе.       - Да, — прошептала она.       И он отвернулся. И шагнул в комнату, где торопливо писали желания на клочках бумаги, и что-то радостно верещала Вероника, и громко смеялся Сергей, и начинали бить куранты.       - Саш… Ты где? Мама приехала. Мне открывать шампанское?       Саша сглотнула. Ее мама умерла. А стервозная старая дура была его матерью, старательно ненавидящая ее — Сашу. И она никогда не справляла новый год.       Это было так похоже на Олега. Делать вид, что ничего и не было. Не опускаться до извинений. Но именно сейчас Саша ждала возмущения, раздражения… А не этой дежурной вежливости. И больше всего на свете хотела повесить трубку.       - Саш? .. Почему ты молчишь? Ты где?       Саша повела плечами и отвернулась от светящегося проема дверей, где звенели бокалы, били куранты и была радость в голосах.       А в голосе мужа она слышала брезгливость. Он впервые оказался в такой странной ситуации. Он всегда был хозяином положения, и неожиданная скандальная, как сказала бы его мама, непокорность Саши была возмутительна и выбивала из колеи.       А она молчала в трубку и не могла заставить себя ответить ему.       - Возвращайся, Саш. Возвращайся, — повторил он медленно и раздельно, как для безграмотной, словно впервые в жизни чувствовал ее. — Мы с мамой ждем тебя.       Сукин сын. Причем в буквальном смысле. В самом буквальном. И сам недалеко от мамочки ушел…       Господи! Когда и как с ней случилось такое дерьмо? Как она могла быть влюблена в этого стерильного мерзавца? Холеного мамочкиного сынка… Верить ему и доверять… Выйти за него замуж… Собираться прожить с ним жизнь и детей от него рожать… От мужчины, который с мамой ждет, когда она перебесится и покорно вернется в стойло.       И ей стало больно. И тошно…       Все-таки он есть. Ангел-хранитель.       Или Дед мороз. Или Санта-Клаус.       Если бы не он… она бы увязла в этой трясине. Родила бы от Олега ребенка и всю жизнь мучилась бы в удушающем диктате его мамы, словно вышла замуж за нее, а не за ее сына. А она, идиотка, думала, что он изменится ради нее, и не заметила, что стала меняться сама. Она думала, как многие другие до нее… Права была Алена. Права, когда при последней встрече вручила ей запасные ключи от своей квартиры. На всякий случай. На случай прорвавшейся батареи или потопа, организованного загулявшими соседями, или разбитого петардой окна, или… вот только она показала, где лежит постельное белье. На всякий случай…       Запахло паленым, и громкий смех возвестил, что бумажки с желанием все же пытались сжечь.       - Саша… — впервые муж назвал ее имя нормально. — Что мне сказать маме? ..       Ну, конечно. Сейчас главное решить, что сказать маме.       - Я не приеду, Олег, — прошептала она. — Скажи ей, что я больше не приеду.       И сбросила звонок. И отключила телефон. И осторожно положила на столик у зеркала.       Завтра. Завтра будет новый год. Завтра все будет по-другому.       Саша улыбнулась дрожащей улыбкой и шагнула вперед. Туда. И зажмурилась от яркого света. От льющегося из телевизора гимна. От шумного Сергея. От Марины, кричащей брату, что бумажку надо было сжечь, а не топить в шампанском, и теперь ему придется ее съесть! От Ирины Сергеевны, с недоумением заглядывающей в свой бокал, где плавали обрывки пепла и жженой бумаги, и ворчащей, что в их времена все было без остервенения, и от Вероники, с восторгом хлопающей хлопушки…       Алексей сидел на стуле у стены и словно не участвовал в общем веселье. Он сосредоточенно пил шампанское. Крупными глотками. И сжимал губы. И морщился.       Саша подошла к нему и забрала бокал, и, неожиданно даже для себя, села к нему на колени, впервые позволив себе в присутствии Лешиных родных заявить права на него. И погладила затылок, как мечтала весь вечер, чувствуя, как колют ладонь жесткие короткие волосы. И запустила пальцы за ворот футболки.       И посмотрела в его глаза, которые были так близко.       А вместо заготовленного и такого уместного в данный момент «С Новым Годом!» внезапно спросила, стыдясь своего дрогнувшего голоса, отбросив все страхи и сомнения, неожиданно навалившиеся на нее:       - Я поживу у тебя?       В его глазах вдруг словно что-то плеснулось. И Алексей стиснул ее, засунув руку в стратегически расположенную дыру на спине, и поцеловал так, что Сергей со смехом закричал:       - Эй! Здесь же дети! ..       Спасаясь от всеобщего внимания, Саша сделала большой глоток шампанского из зажатого в руке бокала. И чуть не поперхнулась мокрым комочком бумаги, который стремительно скользнул по горлу. И кашлянула, и прижала пальцы к губам…       Вот оно как! .. Одно желание на двоих…       И она слепо ткнулась носом в Лешину щеку. И улыбнулась, чувствуя его ладонь на своей спине.