Боги не матерятся

Двенадцатое правило Асгарда: «Боги не матерятся». _____________________ Иногда Тору кажется, что боги послали ему Локи в наказание за какие-то неведомые грехи. «Персональное проклятие Тора Одинсона», - так думает Громовержец. Но потом вспоминает, что они вроде как сами боги, и если кто-то и может послать Локи, то только он сам. Матом. Но, как известно, боги не матерятся. Особенно не матерятся боги, отправленные в Альвахейм с визитом уважения. Самим Одином Всеотцом. Печально, но как бы Тору ни хотелось порадовать папу, торжественная речь напрочь вылетела из головы… Когда Громовержец увидел это. «Это» щурилось на полуденное солнце и улыбалось так радостно-приветливо, что хотелось врезать с разворота. Тор прикрыл глаза и дрожащими пальцами потер переносицу. Ну, конечно же, Локи. Локи, вылезший со свитой асов из портала. Локи, радостно пискнувший при виде брата. Локи, зашнурованный в корсет. Локи, оглаживающий складки целомудренно-закрытого платья. «Чертов трикстер», - вздохнул Тор. Веселье только начиналось. - Знаешь, таких, как ты, нужно душить в младенчестве, - всего на один танец Тор сумел добраться до своей «дамы», поскольку эльфийских мужей хлебом не корми, дай потанцевать с асгардской красавицей. Тор возмущенно сопел, скрипел зубами, но все же натянуто улыбался и кивал, когда очередной светлый просил соизволения «украсть даму на танец». «Украдите его насовсем! - так и хотелось крикнуть Одинсону, когда он видел очередного эльфа, сжимающего зашнурованную талию брата. – Избавьте меня от напасти». Но никто из рода Альвов читать мысли не умел. К великому счастью, надо сказать. Потому что обещание «оттрахать свою даму по окончанию пира» было единственной связной мыслью Громовержца. И её, судя по всему, заело на «повторе». - Так почему же меня нужно душить? – повторил свой вопрос Лафейсон, томно выдохнув его на ухо Громовержцу. - Чтобы асгардским красавицам не было завидно. А альвахеймские мужи жестоко не разочаровались. В итоге, - умудрился пошутить Тор. Локи улыбнулся почти незаметно, кончиками губ. А вот глаза – подведенные и оттого кажущиеся еще большими – посмотрели на Тора совершенно по-блядски, давая обещание не разочаровать Одинсона сегодня вечером. Громовержец тяжело выдохнул и сжал «даму» в объятиях, гораздо менее целомудренных, нежели предполагалось танцем. Локи вздрогнул – в бедро уткнулось доказательство «братской» любви… А потом танец кончился, и Тору оставалось только выпустить «даму» из захвата и снова уступить её очередному остроухому недоумку. Жизнь несправедлива. Но боги не матерятся. «Но иногда так хочется», - вздохнул Тор. - Я тебя ненавижу, Лафейсон, - Тор эту фразу не прошипел – прорычал, когда за ними закрылась дверь гостевой спальни. Он схватил брата за руку, сдавливая с силой, притягивая к себе, - Локи должен был поморщиться от боли, но трикстер лишь продолжал улыбаться. Пошло и призывно, как умеет только он. - Скажи еще, что тебе не понравилось увиденное. - Ты чуть не сорвал прием! Лафейсон изогнул бровь: - Это ты чуть его не сорвал. Когда забыл приветственную речь. Слова йотуна – правдивые и оттого еще более взбесившие – окончательно вывели Тора из себя. И он ударил брата по лицу, наотмашь. Локи тихо охнул, но не отшатнулся, не попытался вырваться. Посмотрел на Тора, все так же улыбаясь, прижал его пальцы к разбитой губе. И провел по ней языком, медленно, слизывая кровь, касаясь шершавым кончиком подушечек пальцев. Тор судорожно втянул воздух и совершенно обезумевшим взглядом взглянул на Лафейсона: - Таких, как ты, в Мидгарде называют… - Ш-ш, братец, боги не матерятся, - усмехнулся Лафейсон, а затем резко развернулся к нему спиной. – Расшнуруй это безумие, а то я задохнусь. Громовержец не сразу сообразил, о чем говорит брат, и только несколько секунд спустя понял: корсет, Локи просил снять с него корсет. Что ж, раздевать Лафейсона было одним из самых любимых занятий Тора Одинсона. Он уже было потянулся к шнуровке, но… маленькая месть еще никому не навредила, верно? Тор ухмыльнулся, а затем ухватил брата за талию, что есть силы прижимая к себе. - Что ты… - Локи действительно не шутил, говоря, что задохнется. Корсет, рассчитанный на грудное женское дыхание, буквально вытолкнул весь воздух из легких трикстера. И последние полчаса голова Лафейсона кружилась, а ноги подкашивались отнюдь не от возбуждения. Собственная бурная фантазия сыграла с ним злую шутку, а тут еще Тор с внезапным желанием «ужасной мести». Рука Одинсона скользнула к наглухо закрытому вороту платья: Локи почувствовал пальцы брата на шее, затем они спустились чуть ниже, по груди, вдоль затянутой талии, и вот рука накрыла пах. Член тут же привычно отозвался на грубые ласки, оттопырив шелковую ткань. - Мой милый брат, - улыбнулся Тор, одной рукой обхватывая трикстера за зашнурованную талию, а другой задирая юбки. – Захотел побыть девушкой, так уж изволь до конца. Подъюбник был неожиданно узким: задрать его, не выпуская Локи из захвата, возможности не представлялось – и Тор, на мгновение замешкавшись, рванул ткань на себя. Жалобно затрещал шелк, и столь же жалобно заскулил Лафейсон: Тор, увлекшись, слишком сдавил в объятиях зашнурованную талию, – и трикстеру показалось, что он услышал треск собственных ребёр. - Пожалуйста, Тор, - взмолился бог обмана. А Тор уже задрал юбки чуть ли не на голову ётуну, и огладил обнаженные бёдра: - Пожалуйста, «что»? Взять тебя, трахнуть, отыметь? - Сними с меня этот злоёбучий корсет, сволочь! – взвыл Лафейсон, чувствуя, как пальцы брата скользят между ягодиц. А затем бог грома повалил его на кровать. Казалось, ткань платья была везде: неужели три метра зеленого шелка могут так испоганить жизнь? «Три метра зеленого шелка и сорок отверстий корсета», - мрачно подумал Лафейсон, отчаянно барахтаясь в задранных уже в прямом смысле «на голову» юбках. Все-таки ноги у трикстера были длинные – таковым соответственно был и подол, в который, как в кокон, попал Лафейсон. Что было совершенной неожиданностью – так это почувствовать между ягодиц горячее дыхание брата, а затем его влажный язык. «Да провались ты со своим риммингом, Тор», - пробормотал Локи. Запутавшись в собственном платье, уткнувшись носом в темный шелк, разложенный Тором в коленно-локтевой, - нет, не так рисовал себе сегодняшний вечер бог обмана. Ему представлялось, как он появится на пороге спальни: кажущаяся черной в неровном свете факелов ткань подчеркнет изящный силуэт, и Одинсон, не в силах сдержать восхищенного вздоха, замрет на кровати. Позволяя своей царице, своей богине взойти на ложе, как на трон, и слиться с ним в… Короче, как говорится: думалось да казалось – а оказалось… Локи еще раз чертыхнулся. Боги не матерятся, но иногда без мата – никуда. Коварный корсет мешал нормально дышать, накатившее возбуждение – нормально думать, и все, что оставалось Лафейсону – это тихо постанывать в такт сменившим язык пальцам. Тор как будто издевался, затянув римминг, а затем резко оборвав его, введя сразу три пальца в растянутую задницу. О том, чтобы избавиться от корсета, Локи уже и не мечтал, но расслабиться и получать удовольствие все равно не получалось. Грудная клетка горела огнем, каждый вдох отзывался болью, а от выдохов предательски кружилась голова. Тор шептал брату на ухо какую-то похабщину: что-то о шлюхах, конях и процессе их соития, но Локи было не до этого. Локи пытался дышать. Но, даже несмотря на перетянутый живот и сдавленные легкие, возбуждение – странное, болезненное – все равно неумолимо накатывало на трикстера. Как откровение, он принимал реакцию собственного тела на происходящее: когда одна часть мечтает сдохнуть, а другая – настойчиво требует продолжения. Безумие, но какое-то сладостное безумие. Наконец, Тор совершил два благих дела: высвободил Лафейсона из вороха юбок, просто оторвав их к чертям, и заменил пальцы членом, усмехнувшись на отборный мат Локи: - Ш-ш, боги не матерятся. Забыл, братец? Подмяв под себя Лафейсона в состоянии близком к обмороку, Тор сдавил пальцами и без того передавленную талию. Трикстера перекосило: - Садист хренов, - прошипел Локи, чувствуя, как брат задал тяжелый, не щадящий его задницу темп. - Есть у кого учиться, - ухмыльнулся Тор, - верх садизма было мучить меня целый вечер этим долбанным платьем. Не стыдно, а, Лафейсон? - Трикстерам… ах… не бывает… стыдно. Локи вздрагивал под рваными толчками, Локи проклинал собственную бурную фантазию и ролевые игры, и стонал, стонал, стонал: «Пожалуйста…» (Не понятно, о чем он просил брата: то ли двигаться быстрее, то ли все это прекратить, то ли снять чертов корсет, ставший единственным элементом одежды, оставшемся на Лафейсоне). И когда перед глазами трикстера все поплыло, а член предательски уперся в зашнурованный живот, Тор соизволил сделать это – вспороть неизвестно откуда выуженным кинжалом треклятую шнуровку. Локи судорожно вздохнул, хватая ртом воздух. И вздрогнул всем телом – впервые бог обмана кончил от того, что его раздели. И это, черт возьми, был самый мощный оргазм в его трикстерской жизни. Еще пару тяжелых толчков Тора, – и они вместе, обессиленные, но довольные, упали на кровать. Локи отпихнул подальше ненавистную скорлупу корсета и выдохнул: - Заебись… Хорошо-то как. - Придурок ты, Лафейсон, - улыбнулся брату Тор и сгреб его в охапку. – Чтобы больше мне никаких платьев. - М-м-м, больше никаких корсетов – это точно, да и длинные платья – это чересчур, - Локи блаженно уткнулся в широкую грудь Одинсона. И, уже проваливаясь в сон, он задумчиво пробормотал. – Но чулки с юбками еще никто не отменял. «Охренеть, - удивился Тор. – Ну, у него и фантазии». Но Локи – это Локи, и каким бы ебучим трикстером он ни был, Громовержец любил его: от мизинцев ног и до… блядски накрашенных глаз. «Очешуеть», - в который раз подумал Тор. Боги не матерятся. Но иногда можно.