Color burst

— Хань, открывай, это я, — Мин наклоняется к домофону, чтобы было лучше слышно. — Я никого не жду, — хрипит динамик. Вот ведь обидчивый индюк, думает Мин. — Перестань дуться и открывай, а то уйду. Лухань издает неприличный звук, искажаемый электронным устройством, но дверь все-таки открывает. Улыбаясь тому, как просто им можно манипулировать, Минсок стягивает обувь и оставляет рюкзак где-то в прихожей. У Луханя дома искусственная прохлада, которую дарит чудо-машина — кондиционер, а в такие жареные дни лета на него хочется просто молиться. — Мог бы поднять свой ленивый зад и выйти ко мне, — вместо приветствия выдаёт Минсок, в надежде запустить хамством какие-нибудь реакции. Потому что поза Луханя, который, скрестив руки на груди, возлежит на пафосном кожаном диване, говорит о том, что его зад не просто ленивый, но ещё и крайне оскорблённый, и он — этот зад — не собирается замечать Минсока ещё ближайшую вечность. Ну, из-за такой ерунды, ей богу. Мин цокает языком, а Хань фыркает и демонстративно отворачивается в сторону телевизора, не желая созерцать нахала. Он так ждал его вчера, соскучился ведь, как сволочь, а Минсок не пришел. Они же и так (целых!) три дня не виделись, но очевидно у того было чем заняться и без Луханя. - Ха-а-а-а-ань, я никак не мог, у меня были важные дела, — Мин на носочках подкрадывается к дивану, садится на подлокотник рядом с обиженной лохматой головой и запускает пятерню в тёмные волосы, - ну, извини, что ли… — Ну, извини, что ли… — передразнивает он, отталкивая руки, которые гладят его по голове и шее, бессовестно пробираясь через ворот футболки к чему-то более интимному. — Ханечка так сильно меня ждал, да? — сюсюкает Мин. — Как же! — бухтит Ханечка, — думаешь, мне нечем было больше заняться? — он откидывает голову назад и снизу вверх смотрит Мину в лицо. Мин всматривается в знакомые глаза и находит то, что ищет. — Я всё вижу — ты уже не обижаешься, ну, — он наклоняется вплотную к самому лицу и почти дотрагивается губами до губ Луханя, — Ханни…Ха-а-анни-и-и, — милым голоском зовёт Мин и поцелуй получается немного странным, потому что он носом тыкается Ханю в подбородок, а потом понимает, что прощён, чувствуя растягивающуюся чужую улыбку. — Ох, ну разве можно на тебя сердиться? — говорит Хань, когда он отстраняется. — Конечно нельзя, ведь я останусь до завтра. Хань садится, принимая в объятия сползшее с подлокотника тело. — Правда? — дыхание щекочет ухо Мина, — Значит у нас сегодня обширная программа мероприятий. Раздевайся. — И ты меня даже не покормишь? — Мин выпутывается из рук и исчезает в дверном проеме. — Ты поесть сюда пришёл? — Хань откидывается на спинку дивана и улыбается. Когда Мин появляется у него в квартире, ему кажется, что дома становится светлее, и Хань думает, что однажды он просто не даст Мину уйти. Заколотит дверь, а лучше забетонирует. — Бу-у-у, ничего нет, — слышится из кухни, — давай, приготовь мне что-нибудь, — требует он. И Лухань, якобы возмущенно, закатывает глаза и топает следом. Готовить для Мина очень приятно — он ест практически всю его далёкую от мечт гурмана стряпню, довольно облизывается, с аппетитом жуёт и хвалит. Хвалит, даже если было не очень. Вообще делать что-либо для Минсока ему всегда только в радость, он честно готов на любые подвиги, лишь бы только любимое существо было счастливо. И Хань бы очень хотел, чтобы они жили вместе, но уговорить переехать его к себе у него никак не получалось: Минсок отмазывался всем, чем только можно, отшучивался, уходил от разговоров под любыми предлогами — а ведь Лухань даже ремонт специально сделал. Клёвый ремонт. Эти непрямые отказы здорово его расстраивали и задевали, и в последнее время он перестал поднимать эту тему, чтобы не портить их редкие встречи обидами. Ну что поделать, если его угораздило влюбиться в глупого, упрямого осла: Минсок тратил деньги на съемную квартиру в противоположном конце города, тратил время на дорогу до университета, до работы и до Ханя, но переезжать не хотел – ну, не идиотизм ли? Ведь от его квартиры до всего этого было ближе добираться, но видимо это не являлось для Мина таким уж весомым аргументом. Сколько бы драгоценных минут они сэкономили для себя, если бы сосуществовали на одной территории. Хань хотел проводить с ним больше времени, разделять с ним все дни, вечера и ночи, и пусть бы они просто сопели, пуская слюни на подушки. Мин не часто оставался даже на ночь, а если и оставался, то утром с криками 'твою мать, я опаздываю!', едва успев натянуть штаны, сбегал из квартиры. Завтраки в постель и утренние ласки по-особенному нежного и тёплого после сна тела оставались лишь у Луханя в мечтах, а Мин упорно уходил домой каждый раз после проведённых вместе нескольких часов, словно он мальчик по вызову. Но они ведь встречаются и всё серьезно, почему же? А уж от вечных 'ой, мне пора' и 'надо идти' Ханю в порыве чувств хотелось вцепиться в нежную шею и выдавить пальцами весь воздух. Пожалуй, излишней драмы мыслям придавало оголодавшее по вниманию Мина сердечко — ему его никогда не хватает. А тут ещё такой перерыв — целых три дня без хитрющих глаз, смешной кривоватой улыбки и забавного голоса. Три дня без поцелуев, откровенных прикосновений и стонов. — Ты меня не любишь больше? — провокационно спрашивает Хань, задумчиво бултыхая ложкой в бежевой воде. Минсок практически давится пережёванным мясом и не поймёт — это его присутствие делает из парня какого-то глуповатого романтического героя дорамы или же серое вещество из китайской черепушки успело вытечь, наоборот, во время его отсутствия. Но очевидно — сам Минсок во всех своих физических состояниях дурно влияет на голову сидящего напротив человека. — С чего ты взял? — интересно даже. — Почему ты не пришёл вчера? А Мин уже подумал, что Хань снова заново включит старую пластинку о совместном проживании. Он, вообще-то, хотел, очень хотел, но ничем не подкреплённые страхи мешали ему принять это предложение. У него ещё ни с кем не было настолько серьёзных отношений, и он боялся, что своим постоянным присутствием надоест Ханю, ну или наоборот. К тому же, придется забыть о личном пространстве, потому что такого понятия для Луханя попросту не существовало. Он видел насколько это важно для него и поэтому припас кое-какие хорошие новости, но об этом позднее. — Хань, пошли…пойдём, — Минсок встаёт из-за стола и тянет его за руку. Губы у Ханя отдают привкусом сладкого кофе с молоком, и Мину хочется сейчас серьёзных глубоких поцелуев, потому что он тоже уже успел соскучиться. Они пробираются в спальню, попутно обтираясь обо все попадающиеся вертикальные поверхности, а потом Мин вспоминает, что пока он добирался сюда из университета, он взмок, как цирковая лошадь, и никакие короткие шорты и лёгкая майка от этого не спасали, пошёл бы голый — упрел бы так же. И зная Ханя, который всегда иногда включал сексуального маньяка и мог вылизать его с ног до головы, Мину не помешало бы смыть с себя всю соль. — Мнмхне думфш, — пытается сообщить он, пока Хань с аппетитом жует его губы и язык. — После. Не стоило надеяться, что попавшись ему в руки, Мину будет позволено отвлекаться. Они на ощупь вваливаются в комнату, больно спотыкаясь о валяющиеся гантели, и падают на гостеприимную кровать. После такого тесного общения Ханю становится гораздо лучше, ведь Мин весь такой ласковый и чувствительный, весь такой его в эти моменты, что он грешным делом думает, не приковать ли его наручниками к изголовью своей кровати. Мысль отличная. — Сейчас вот вообще хорошо, — стонет Мин, когда Хань прикладывает к его лбу запотевший стакан с холодной водой. Кубики льда приятно стукаются друг о друга и стеклянные стенки, Мин, сидящий на полу, размякает и прислоняется спиной к дивану, упираясь коленками в журнальный столик. — Ты так заболеешь, поднимись сюда, — говорит Лухань, хлопая ладонью по месту рядом с собой, но Мин несогласно мычит, — я не буду с тобой нянчиться, ты такой капризный, когда тебе плохо. — Что за ерунду ты говоришь? Я же просто пода-а-арок… — Мин лениво тянется за легким поцелуем и как-то сонно моргает. Вечер незаметно вытесняет разноцветно-яркий день с его жестоким солнцем, и уставшие от палящей жары улицы облегчённо и почти осязаемо выдыхают, с лихвой возвращая награбленное за день тепло в прохладный воздух. А нагретые беспощадными плюс тридцатью дома скрипят створками открывающихся окон, изредка косясь стёклами балконов туда, куда село солнце — вдруг разбудят мучителя раньше времени — и тихо отдыхают, боясь утопить свои многотонные тела в раскалённом асфальте. — Это что? — интересуется Мин, доставая продолговатую коробку, спрятанную на полке под журнальным столом. — Краски, — Хань ловит удивлённый взгляд, — детские, племянница оставила. — Можно? — он спрашивает разрешения, после того как вычитывает на коробке, что ими можно и нужно рисовать прямо руками. Детская забава, но Мину отчего-то становится интересно, а Лухань вовсе не против. Они находят большой кусок оставшихся от недавнего ремонта обоев, и Мин ложится перед листом бумаги прямо на пол, ставит перед собой открытые баночки и болтает в воздухе ногами, почти больно врезаясь пальцами в ламинат. — Минсокки, деточка моя, может тебе ещё молочка погреть? — Лучше кофе, — просит Мин, и не важно, что за окном уже почти ночь. Ну, кофе, так кофе. Хань послушно идет на кухню и искреннее радуется тому, что Мин копошится где-то рядом. Можно расслабиться, потому что он не уйдет, а впереди у них целая ночь, и от этого градус хорошего настроения практически зашкаливает. — Ползи сюда, оставь след в истории, — зовёт его Мин, держа на весу испачканные в краске руки. Лухань отлипает от дивана и скатывается вниз. На рельефной от набитого узора бумажной поверхности красуются цветные следы от пальцев и ладоней, но ничего конкретного, хороший такой детский рисунок. — О-о, ну в первом классе ты бы занял первое место. Мин показывает язык и двигает к нему разноцветные ёмкости. Недолго думая, Хань дотрагивается пальцем до розовой краски и мажет Мину кончик носа, отчего тот становится похож на милого зверёныша, особенно, когда шарахается и удивленно хлопает ресницами. — А тебе идёт, — улыбается Хань. В месть за это Мин обхватывает руками его лицо, и на щеках остаются жёлтые следы от ладоней. — Тебе тоже. — Ах, та-а-ак, — и пока Мин не успевает убежать в ванную, он берет яркую баночку и под угрожающий крик «только попробуй!» опрокидывает на него. — Фиолетовый, вообще, мой любимый цвет, ты знаешь. Мин с интересом наблюдает, как краска стекает по его груди в вырез свободной белой майки, едва закрывающей соски. Лухан притягивает его к себе, громко чмокает и залезает рукой под одежду, вляпываясь в подтёк, доползший уже до живота, и размазывает его по бокам. — Ты что… — но Хань не дает договорить, обхватывая его губы своими, везёт рукой на спину, пачкая Мина еще больше, ткань майки прилипает к коже и впитывает в себя лиловую краску. Испорченная вещь теперь прикрывает разве что разъехавшиеся дощечки на полу, а рукам Ханя уже ничто не мешает медленно растирать краску по открывшейся голой коже. Мин тем временем принимает правила игры и старательно вытирает свои солнечно-жёлтые руки о его щеки и шею, а потом, забываясь, целует лицо Ханя, и на языке чувствуется ненатуральный сладкий привкус, который тут же растворяется в слюнявых поцелуях. Футболка Ханя летит в сторону, Минсок мажет указательный палец в лазурном цвете и, улыбаясь, проводит им линию от подбородка до пояса, вымазывая пупок. Ханю щекотно и он смеётся, понимая, что, пожалуй, самое время приступить ко второму раунду за сегодняшний вечер, так как смотреть спокойно в прищуренные хитрые глаза Минсока, проводящего ладонью по своему телу, смешивая желтый с фиолетовым, он не может совсем. Хань хватает его под руки и укладывает на диван, вслепую ищет на столике пульт от телевизора, а на нём нащупывает кнопку выключения. В комнате становится тихо, и только чмоки отлипающих друг от друга губ и уже нешуточные томные стоны подсказывают неодушевлённым зрителям в комнате, что грядет кое-что интересное. От размазанной субстанции скользить легче и Лухань елозит грудью по груди Мина, задевая соски и съедая глубокие вздохи. Мин чувствует себя очень необычно, вроде бы и всё как всегда: тот же Хань, тот же самый порядок действий, и без того сводящий его с ума, но эта липкая краска и этот странный фиолетовый цвет… а ещё Лухань везде и его нежные поцелуи уносят Мина в другое измерение. Может, он что-то проглядел, и в инструкции было сказано, что ей надо пользоваться в респираторах и в хорошо проветриваемом помещении, потому что она явно токсична и странным образом влияет на их мозги. Его рука тянется к поясу своих шорт, но Хань перехватывает ладонь, сплетает пальцы, смешивая цвета в какой-то болотный зелёный, а потом отпускает и сам расстёгивает ширинку, проникая под шорты. А там уже всё так занимательно, горячо и даже немного влажно, и от прикосновений к своему члену Мин дёргается, порывисто вдыхая. Хань любуется черными пуговками глаз, блестящими от облизывания губами и думает, что Мин у него ужасно красивый, а высохшая розовая точка на кончике носа придаёт всей этой композиции лишней трогательности. Он, как волшебное существо с фэнтези артов, напоминающее кошку. Выносить этого он больше не может, поэтому стягивает с Минсока шортики, а тот тут же сжимается от прохладного воздуха. Лухань тоже остается без одежды и садится, поглаживая чужие ноги и разводя их в стороны. Он снова накрывает горячее место ладонью, наклоняется над раскрытым телом, целует в миллионный раз и начинает двигать рукой. Мин хватается за его плечи, медленно моргает и шепчет о том, что любит. Так как они уже делали это два часа назад, в тщательной и долгой подготовке Мин не нуждается, к тому же тюбик смазки валяется на кровати в спальне и идти за ним сейчас — это всё равно что отрезать себе руку. Но входить вот так сразу Хань себе позволить не может, поэтому в его голову приходит гениальная идея — он поднимает яркую апельсиновую баночку и окунает в нее указательный палец. Мин удивленно смотрит на него и не верит в происходящее, неужели Лухань и правда собирается…Додумать мешает аккуратное прикосновение чего-то прохладного к тому самому месту. — Ой…- вздрагивает Мин. Хань гладит его по бедру и просовывает палец в дырочку, чувствуя слабое сопротивление, двигает им немного и добавляет второй. Он щекочет свободной рукой измазанный живот, а потом, возомнив себя Малевичем, решает, что цвета в этой прекрасной картине как-то недостаточно. От ощущения пустоты Мин открывает глаза и наблюдает за тем, как Хань, вытряхнув уже немного загустевшую оранжевую краску ему между ног, с каким-то извращенным удовольствием принимается растирать её по внутренним сторонам бёдер, члену и ягодицам. Мин уже почти не может терпеть такую невыносимую влажность повсюду и руки, мягко скользящие по его чувствительным местам. — Хань…Хань…- он часто дышит и впивается в скрипучую дорогую обивку. Хань вынужден отвлечься и поискать презервативы в карманах домашних штанов, валяющихся рядом с диваном. Он открывает шуршащую упаковку, раскатывает резинку по своему, уже болезненно возбуждённому органу, укладывается в противоположную сторону и тянет Мина на себя — ему отчего-то хочется, чтобы Минсок сейчас сам немного на нем подвигался. И тот покорно залезает сверху, медленно впускает Ханя в себя, опускается и от ощущений почти падает ему на грудь, испачканные ладони скользят по коже и Мин никак не может ни за что уцепится и, в конце концов, хватается Луханю за руки. Он привыкает несколько секунд и начинает незамысловатые движения вверх и вниз, Хань стонет и вжимается головой в мягкое сидение. На этом дурацком диване ни черта нет места, и левая нога Мина неизбежно сползает на пол, а терпеть сил больше нет. Он поднимается и опускается ещё несколько раз и вся вселенная концентрируется тут, на кожаном диване, и, кажется, и ничего и никого не существует, кроме них и цветных всполохов вокруг. К оранжевому прибавляется ещё что-то белёсое. Полный абстракционизм. — Мне понравилось…так рисовать, — спустя пару минут говорит Хань, водя пальцами по влажной спинке. — По-моему, мы с тобой грязные извращенцы, — Минсок поднимает голову с его груди и смотрит в смеющиеся глаза. — Ну, в душ сходим и будем чистыми извращенцами, не переживай. — Тебе придётся купить своей племяшке новые краски, юный Пикассо, — Мин укладывает голову обратно и расплывается в озорной улыбке, осматривая поселившийся в квартире хаос. — Она ими все равно не пользовалась, так что я лучше куплю их для нас. В душе их снова настигает какое-то наваждение — наверное, стоило принимать его по отдельности — и «быстренько сполоснуться» затягивается на добрых полчаса. И может, неплохо было бы поставить сегодня рекорд и заняться сексом во всех уголках квартиры, но им ещё надо убирать весь тот срач, который они натворили. За удовольствие, к тому же немножечко фетишистское, всегда приходится платить. Радуясь тому, что на полу нет ковра, а диван не текстильный, Лухань пытается оттереть обивку, испачканную преимущественно оранжевой краской, а Мин добирается до почему-то измазанного голубым журнального столика и, окунув тряпку в ведерко с водой, принимается отмывать его. И как так получилось заляпать всё в радиусе двух метров, удивительно, что потолок чистый. — Кстати, мне не нравится этот стол, он слишком громоздкий, — заявляет вдруг Минсок. — Когда это тебя начала волновать моя мебель? — С тех пор как я собираюсь переехать сюда, я…Хань, я вчера весь день собирал вещи, — Мин замирает. Хань, не веря своему счастью, перестает тереть пятна, поворачивается и долго смотрит Мину в глаза, давая время на то, чтобы тот сказал, что пошутил, но Мин серьёзно смотрит в ответ и Лухань как-то подозрительно вдыхает, а потом его глаза начинают блестеть. — Правда? — Да как же я могу играть на чувствах такой впечатлительной барышни, как ты, — шутит Минсок, но у самого уже начинает трястись нижняя губа. Шутки шутками, а шаг серьезный. — Да ну тебя, — отмахивается Хань и смотрит куда-то в сторону, держа себя в руках, чтобы позорно не расплакаться. Он всё-таки дождался. Между ними дурацкий столик, поэтому Мин на четвереньках обползает его, обхватывает Ханя своими руками и сильно, может даже больно, сжимает. Но Хань не жалуется, а только издает непонятный звук и обнимает в ответ. — Поможешь перевезти вещи? — спрашивает Мин, чтобы немного разрядить обстановку. — Конечно, господи, наконец-то. Ты не пожалеешь, Минсок, ты не пожалеешь, — шепчет Лухань, утыкаясь ему в макушку. — Я знаю.