"Он идет, он песню поет..."

      Они здесь. Он чуял их своим нутром, каждой клеточкой тела. Гатс обернулся и вгляделся в темноту. Враги рядом, он практически ничего не видит, но это ему особо и не нужно. Он в состоянии справиться, ориентируясь на остальные свои чувства. Выйдя на поляну, наемник замер возле пня – наверное, здесь когда-то рос огромный дуб – и развернулся. От опушки вела темноватая цепочка его следов – в неверном свете луны они скорее угадывались, чем были видны.       Гатс стоял и хмуро смотрел на приближающихся врагов. Точнее, он их скорее чувствовал, ощущал демонов пульсирующей болью на шее, мучительно растекающейся по телу, венам, с кровью пробираясь сквозь сердце и заставляя его биться быстрее в предвкушении боя. Каждое мгновение, каждая капля боли только убеждает его, что он поступает правильно. Месть.       Месть.       Месть.       – Какое сладкое слово, будоражащее, даже в чем-то возбуждающее, не находите? – он не сразу сообразил, что произнес это вслух – полушепотом, но все же. Ни одного человеческого свидетеля вокруг, но ведь они тоже когда-то были людьми – слабыми, суеверными, несчастными, со своими надеждами, мыслями, целями, мечтами...       Мечта.       "Гриффит. Мразь, – Гатс сжал зубы. – Когда-нибудь я доберусь до тебя..."       Меж деревьев скользнула тень – первый демон. Черный Мечник отступил назад для того, чтобы было место взмахнуть мечом.       "Каким ты когда-то был человеком? Хорошим? Злым? Ты сам нарывался на свою судьбу или боролся до последнего, чтобы ее избежать? Не знаю, и знать не хочу".       Меч просвистел в воздухе. Сердце не ведает жалости В нем песни жестокого Севера! Зверь не чует в бешеной ярости Жар морозного ветра. Зверь грызет свой щит! Вьются змеями черные косы, Снег под стопою хрустит, Залитый реками слез...       Орудие убийства прогудело в морозном, чуть блестящем от крошечных снежинок воздухе, разрубая пополам длинную, черно-серую тень, уже было протянувшую к метке жертвы свои кривые лапы. Вместо крови и внутренностей на белый саван зимы вытекло нечто черное и густое. Что это, Гатс понятия не имел.       Он отступил в сторону, снег сковывал движения, но наемнику хватило одного плавного взмаха, чтобы положить еще три размытые тени, жадно разинувшие бесплотные пасти. С полотна меча закапала та же маслянистая жидкость, Гатс вскочил на пень и раздавил ногой голову демону, попытавшемуся атаковать его снизу.       "Как же я вас всех ненавижу..."       Демонов было слишком много: они накинулись на мечника сзади, облепили его спину, жадно пытаясь прогрызть его одежду, нагрудник и добраться до плоти. Один особо шустрый обвился вокруг шеи и присосался к клейму, но один удар железного кулака отбросил его в бок с перебитым туловищем.       – Оставьте меня в покое! – прорычал Гатс, зажимая меч зубами и освободившейся рукой расстёгивая плащ и сбрасывая его вместе со всеми демонами. – Я вас ненавижу!!       Плавное и стремительное движение вперед, разворот, взмах меча – и большинство демонов уже больше никогда не попытаются выпить чей-либо крови.       Он идет, он песню поет, Страшен надрывистый смех. Он идет, он гибель всем несет, Брось кольчугу на снег!       Один особо разжиревший дух, разинув пухлые губы, будто хохоча, метнулся вверх и в сторону, а затем понесся прямо в голову Гатса, атакуя со стороны выколотого глаза.       – Иди к черту! – демон встретил вместо горячей плоти металлический протез и, ушибленный, упал на снег, где был тут же затоптан Черным Мечником, уворачивающимся от роя нежити, вившегося вокруг него. Повторяя заветное "ненавижу", наемник орудовал мечом, оставляя в рое заметные проплешины.       Внезапно он почувствовал холодное прикосновение к затылку. Он не успел скинуть монстра, как перед глазами пролетели отрывистые фрагменты: багровое небо, гигантская рука, простирающая к этому небу свою длань, и крики, крики людей, рев монстров, апостолов... Ярость вскипела в груди, и Гатс, не до конца осознавая, что он атакует – видение или врагов – замахал мечом, напрягая не только руки, но и весь корпус, до боли сжав зубы.       Успокоился он только когда последний демон, жалко дергая обрубком отсеченной конечности, попытался уползти, оставляя после себя черную "кровь". Наемник подошел к нему и своим сапогом прекратил его страдания. Давно сброшен ненужный доспех. Он идет, он гибель всем несет, Дыханье его плавит снег. Берсерк!       Краем глаза он заметил какой-то свет и обернулся, чувствуя, как отступает боль и проясняет рассудок. Небо на востоке светлело. Неужели он сам не заметил, как прошла целая ночь? Тело заныло, и Гатс, смахнув с пня остатки снега и надев обратно немного порвавшийся плащ, присел, кутаясь в него. Убийца Драконов лежал у него на коленях, и наемник задумчиво наблюдал, как черная жижа краснеет и каплями, а затем ручьями стекает на снег, окрашивая его в красивый, цвета красного вина, цвет. Кровь. Человеческая – на вкус, по крайней мере, точно.       "Когда-нибудь с этого клинка будет капать кровь Гриффита – уж не знаю, какого она будет цвета и вкуса". Меч викинга будет окрашен В цвет закатного неба. Срежет впавшего в раж Судьбы пожинающий серп. И когда твоя нить оборвется, И спадет последний туман, Там давно тебя ждет-не дождется Враг, багровый от ран!