И Солнце встает над руинами

Туфельки Арианны в копоти грязных улиц, а подол истертого платья совсем потускнел и посерел. Она чуть старше, чем хочет казаться, и все прихорашивается в своем кресле. У нее обломанные крашенные ногти и дешевые румяна на щеках. А кровь ее сладка, словно все грехи человеческие. Об этом ли думает Охотник, молитвенно склоняя колени перед проституткой в забытой церквушке? Он каждый день горит в аду, выстроенном не им и не ему, а Арианна смеется, поддевая ноготком и дразня старые раны. Ей не дождаться клиентов, а ему не дождаться, когда настанет конец всех мук. Иногда, насытившись ею, принявшей столь многих до него, опьяненный стучащей в висках кровью, он обнимал ее колени, словно кающийся грешник. - Дорогуша, ведь я этого не стою, - мурлыкая, тянула она, проводя по его спутанным волосом жестом отточенной ласки. В припадках Арианна шептала о том, что раньше была другой, что еще помнит это «раньше», что туфельки чудесные танцевали в бальных залах, которые теперь покрылись коркой льда. Порой Охотник мечтал о том, чтобы она была немой и тупой, как положено ее профессии. У него ведь никакого «раньше» не было. Кровь Арианны сладка, как грех. Или, быть может, яд.