The Story Told

В тот чертов день Джерард не сделал ничего особенного, он просто отпустил руку Фрэнка и холодно сообщил, что все кончено, что он не любит его и не любил никогда, что просто боялся одиночества, а Фрэнк был запасным вариантом. Вы когда-нибудь задумывались о том, насколько человеческое счастье хрупкое? Фрэнк улыбается и смеется, потому что люди не должны видеть его слез, слезы делают человека слабым и уязвимым, а со слабыми и уязвимыми мир жестоко расправляется. Когда Фрэнк окончательно теряет надежду, он слышит, как разрывается телефон в соседней комнате, но все мысли заняты Им, и говорить не хочется, потому что голос сейчас, наверное, охрипший и низкий. Фрэнк слишком долго тренировался произносить фразу «Все хорошо» без дрожи, тут же выдававшей его, и не хочет завалить все старания. Но телефон продолжает звонить, и Фрэнк, прочищая горло, идет на звук. Он устало глядит сквозь предметы и вдруг замечает, что буквы на экране сливаются в слоги, а слоги в слово, в имя, которое заставляет сердце трепетать, биться чаще и нестерпимо болеть. Фрэнку звонит Джерард. И вот уже руки дрожат, а через пару секунд, когда Фрэнк осознает, что ему звонит Джерард, что ему действительно звонит Он, его всего начинает трясти, обида уходит к чертям и запирается на замок. – Здравствуй, Фрэнки, – шепчет в трубку Джерард, когда Фрэнк наконец попадает на кнопку принятия вызова. Фрэнк не знает, что сказать, просто не представляет, и на глаза наворачиваются слезы, потому что он снова может слышать Его голос. – Ты меня ненавидишь? – доносится из телефона. Фрэнк не ненавидит Джерарда, пытается заставить себя, потому что так было бы легче, но не может. – Нет, – еле слышно произносит он, подмечая, что голос охрип, а слова застревают в горле. – Фрэнки, пожалуйста, приезжай, двести четыре, – на выдохе просит Джерард, после чего тараторит адрес и бросает трубку. На улице зима, почти Рождество, но Фрэнк выбегает из дома в футболке и пижамных штанах с утятами, и ему плевать, что люди странно косятся, а ноги онемели. Он ловит такси и судорожно пытается вспомнить свое имя, потому что звонок окончательно выбил его из колеи, а это двести четыре, не относящееся к адресу – что значат эти чертовы числа? Выглянув в окно, Фрэнк вспоминает свое имя, вспоминает, что снег на Рождество снова будет грязно-серым, небо – покрытым тучами, а на следующей неделе ему нужно посидеть с соседской собакой, потому что настоящее пугает его слишком сильно, чтобы быть правдой, и теперь он надеется, что это всего лишь страшный сон. Перед ним синеет здание онкологического центра. У Фрэнка онемели руки, и ноги не слушаются, когда он подходит к стойке дежурной медсестры и говорит, что ему нужно пройти в палату номер двести четыре. Медсестра, девушка с длинными рыжими волосами и сочувствующим взглядом, сообщает, что часы приема посетителей до шести вечера, указывает нужное направление, и Фрэнк срывается с места. Номера молниеносно сменяются, дыхание становится сбивчивым, и, когда Фрэнк оказывается у палаты с нужным номером, он тщетно пытается отдышаться, надеясь, что в комнате окажется незнакомая женщина или мужчина, которого он ни разу не встречал. Но в палате Джерард, худой и уставший Джерард, и бледно-зеленые трубки, крепящиеся к маске, змеями вьются по его бледной шее. Он поворачивает голову, и Фрэнк замечает, что щеки впали, а под глазами залегли круги. – Фрэнки, – осипшим голосом шепчет Джерард, но Фрэнк замирает и не может пошевелиться, его парализует, и язык не слушается. – Здравствуй, Фрэнки. Фрэнк подходит к Джерарду в надежде, что если он дотронется до галлюцинации, лежащей на койке, все исчезнет, окажется, что это сон, но Фрэнк проводит рукой по впалой щеке человека, лишь похожего на его Джерарда, потому что это просто не может быть реальностью, и ничего не меняется. – Фрэнки, – повторяет снова и снова как заклинание, еле-еле улыбаясь уголками губ. – Я люблю тебя больше всех на свете, Фрэнки, извини меня, прости меня, пожалуйста, Фрэнки, – ему не хватает воздуха, и он кашляет долго, надрывно. Фрэнк вдруг понимает, что все это реально, что Джерард действительно позвонил ему, что Джерард сейчас лежит перед ним и умирает, и вся злость испаряется, остается лишь горечь и щемящая боль в груди. Он крепко сжимает ледяную руку мужчины, сжимает, прижимается к нему и дает волю слезам. Мир слишком суров к слабым людям, но он может идти к черту, потому что сейчас перед ним Джерард, и он живой мертвец. Фрэнк должен успокаивать Джерарда, но все наоборот, и он продолжает рыдать, а простыня и больничная рубашка намокают и покрываются темными разводами. – Не плачь, Фрэнки, – умоляет Джерард и перебирает его волосы, но Фрэнк не может остановиться, и слезы катятся по его щекам. Джерард снимает маску, дрожащими руками обхватывает подбородок Фрэнка, ласково приподнимает его голову и прижимается своими губами к его. Поцелуй длится лишь несколько секунд, но Джерард отрывается, надрывно кашляет и возвращает маску на место с грустной улыбкой. Фрэнку все равно, даже если Джерард использовал его и продолжает это делать из-за банального страха одиночества, потому что этот хрупкий парень, медленно умирающий на койке – вся его жизнь. Фрэнк ни за что не оставит Джерарда, как тот оставил его.