Папоротники, лепреконы, единороги и пинта пива!

Между братьями всегда были довольно натянутые отношения: в Артуре по-прежнему кипела обида за испорченные детские годы, в Скотте — обыкновенная зависть. Черная-черная. И отчаянная. В их семье ни для кого не было секретом, что Артур — маг. Утешало, пожалуй, то, что способности в нем проснулись отнюдь не сразу. Однако вот он сейчас! Член Магического Трио и волшебник, колдовство которого уже не раз доставляло всем окружающим кучу проблем и напастей. Или, наоборот — не раз спасало чью-то жизнь. В частности, жизнь самого Скотта, хотя в этом он вряд ли когда-нибудь признается. Скотт не был магом, нет. Хотя хотел бы стать. И Ирландия тоже не был, пусть ему и плевать было на «всю эту волшебную ерунду», по его же собственным словам, и Скотту оставалось только молчаливо удивляться: почему зависть живет лишь в нем одном? Почему Патрик, у которого было гораздо больше на то причин, не завидует своим братьям, ни старшему, ни младшему? Словно и смысла для него нет завидовать силе и истории («утонченности», как порой смеялся сам Патрик, попивая пиво или поглядывая на брата с самой шкодливой усмешкой на свете) Шотландии или магическому потенциалу Англии. Странный он, этот Ирландия, прямолинейный и бесхитростный. Совсем не такой, как его братья, всю юность проведшие в бесконечных интригах и войнах друг с другом. Патрик просто — всего лишь! — пил свое любимое темное пиво, как обычно, и советовал Скотту «не париться»:  — Зато ты, Ско-о-отти, в отличие от Артура, не видишь кругом этих стремных единорогов с феями, — хмельно улыбнулся Патрик, закинув огромную ручищу на плечо пошатнувшегося на миг брата. — Ага, — Шотландия недовольно нахмурился. — И это мне говорит человек, который вместе с лепреконами прячет горшки с золотом под радугой и выращивает зачем-то цветы на папоротниках! «А ведь он даже не маг, — подумалось вдруг Шотландии. — И все равно глюки свои волшебные видит, совсем как Артур. Может, это действительно семейное?..» — Ну… Должен же я как-то себя развлекать, — Ир икнул, пробормотав себе под нос: «Вспоминает кто, что ли?», и развел руки в стороны, всем своим видом показывая: тема лепреконов и папоротников отныне под запретом. Патрик любил развлечения, любил веселье, золото и море выпивки и был совсем не таким серьезным, как его дорогие братья: «Ну подумаешь, маг — и маг! Конец света от этого все равно не наступил». Так какой смысл продолжать до сих пор взращивать в себе старые детские обиды? Ирландия предпочитал не задумываться лишний раз о прошлом. Еще меньше — об этом прошлом жалеть: «Было и было, теперь-то уже все равно ничего не поделаешь». Но Скотт был не таким, он варился в своей бессмысленной зависти, варился-варился и… Патрик был уверен: однажды его старший брат точно взорвется, если не научится отпускать прошлое. Ир мог бы рассказать о том, насколько сложно Артуру давалось в свое время освоение магических наук, и о том, что теперь он чувствует на себе ответственность чуть ли не за всю магию в мире и не раз заваливался поздними вечерами в дом Патрика вместо того, чтобы возвращаться к себе. Патрик мог бы много чего рассказать Скотту о том, что Артур постоянно один, что родной дом ему самому напоминает мрачную и пустую тюрьму без входа и выхода, что Англия по-настоящему боится одиночества — практически больше всего в мире — и не раз давал себе обещание, что больше в его жизни не будет ни одного человека, которого он когда бы то ни было снова назовет своим братом, однако… По-прежнему называет, отчего-то все еще надеясь, что теперь что-то будет иначе. Англия одинок и покинут если не всеми, то очень многими когда-то близкими ему людьми. Поэтому и продолжает приходить к Иру по вечерам, чтобы затем остаться на ночь, а Патрик достает из холодильника пару пивных банок, одну бросает Артуру, другую открывает сам и под треск камина до утра слушает сбивчивую исповедь Англии о том, как его достала собственная жизнь и как он немного завидует непоколебимо уверенному в себе и холодному, как статуя изо льда, Скотту, который не владеет магией, которому плевать практически на весь мир и который из раза в раз с бесконечным безразличием смотрит в спины покидающих его людей, не сожалея ни об одном из них. Скотт с детства умел держать себя в руках и отличался от братьев редкостным самообладанием, и Артур много сил приложил к тому, чтобы хотя бы немного стать на него похожим. Наверное, Ир в целом мире был единственным человеком, кто знал, насколько сильным и глубоким было детское восхищение Артура Шотландией и насколько ядовитой была зависть Скотта. Патрик это знал, как никто другой, и был бы рад поделиться с обоими братьями своими знаниями, но… Ни один из них еще не готов был услышать правду — это Ир тоже хорошо понимал. Поэтому до утра проводил воспитательно-сочувственные беседы с Артуром или за пинтой пива болтал со Скоттом, чтобы потом, когда все более-менее уляжется, пожаловаться на несносных братьев-зануд своему главному собутыльнику — Пруссии. И Гилберт наверняка будет снова ржать, как конь, подливать им обоим еще «по одной», и, возможно, при следующей встрече они снова — как в прошлый раз — разгромят заведение и получат официальный запрет на посещение еще одного ирландского паба. Зато после таких вот встреч на душе Патрика становилось просто и светло, и можно было снова с чистой совестью рыть землю носом, соревнуясь с друзьями-лепреконами в том, кто из них найдет больше золота, а потом снова слушать стенания обоих братьев на тему того, как они друг другу завидуют и как друг друга абсолютно не понимают, даже, в общем-то, не пытаясь понять. Смешные они, в общем, братья Ира. Очень смешные. — И глу-у-упые, — задумавшись, пропел Патрик, чем заработал новый сердитый взгляд Скотта. — Ты кого это глупым назвал, пьянь? — прорычал «рыжик», но Ир в ответ только расхохотался. И смешные, конечно, и глупые, но такие хорошие! — Предлагаю продолжить наше застолье у Артура! — Ага, так он нас к себе домой и пустит, — саркастически заметил Скотт. — Ну, вместе же пить все равно веселее, — пожал плечами Патрик и, поднявшись, неуверенной поступью потопал к выходу из бара. Вскоре Скотт, разумеется, догнал его и, поравнявшись, пошатнулся. Упал бы точно, если бы от падения его не удержала магия непонятно как (и — когда?) оказавшегося в баре Артура. Англия стоял в дверном проходе и, скрестив руки на груди, смотрел на братьев тяжелым, мрачным взглядом. — О, а мы как раз тебя навестить шли! — разулыбался Ир. Скотт по-прежнему висел в воздухе и явно чувствовал себя без твердой почвы под ногами… странно, мягко говоря. — Алкоголики, — хлестко припечатал Артур, и Скотт плавно опустился на землю по едва заметному мановению пальцев мага. — Эх, а все-таки магия — вещь полезная, — мечтательно протянул Скотт, но снова с левитационными способностями младшего брата решил не связываться, попросту привалившись к его плечу и, кажется, не до конца осознав, что действительно летал секунду назад. Артур промолчал, а Патрик весело заметил: — Наш Англия еще и не такое может! Покажешь ему как-нибудь, Артур? Скотту, вроде, всегда были интересны все эти ваши руны-неруны и прочие прелести волшебства. — Проспитесь сначала, — безапелляционно процедил сквозь зубы Артур и неожиданно лукаво улыбнулся самыми кончиками губ. — А там… посмотрим. В тот день Скотт зарекся пить что-либо вообще и — тем более — пить в компании Патрика или Артура, а Ир потом долго хохотал, давясь пивом и в сотый раз рассказывая эту историю Гилберту, своему преданному слушателю. Ну, а у Артура, в конце концов, появился один рыжий ученик — с мизерным магическим потенциалом, но такой громадной жаждой знаний, что ее и на нескольких настоящих магов хватило бы. И все же магом Скотт не был и, как не бился, ни лепреконов, ни единорогов все равно не видел. Зато в самом деле стал неплохим теоретиком волшебных наук и наконец-то помирился с младшим братом (и раз десять проклял среднего, но это уже другая история). — В общем, — подытожил Ир и поднял вверх кружку до краев заполненную любимым хмельным напитком, — пиво сближает людей! Гилберт снова заржал, как конь, и тоже вытянул правую руку с зажатой в ней кружкой — соглашаясь.