Глина не выше огня

В Горной стране можно услышать много древних легенд. Одна из них гласит, что, когда Бог сотворил первого человека и повелел всем ангелам склониться перед новым существом, самый лучезарный отказался выполнить приказ. Он усомнился в превосходстве человека, ибо ангелы сотворены из огня, а человек — из глины. И тогда Бог изгнал на землю первого из ангелов, как потом изгнал первого из людей. Он разрешил Не поклонившемуся, как прозвали с тех пор ангела, взять с собой из сынов огня пожелавших последовать за ним, но предупредил, что красота покинет последовавших и станут они безобразны и дики нравом. Одна лишь Талит, что должна была стать женой первому человеку, но пошла за первым ангелом, не утратила прелести своей, ибо просил о том Не поклонившийся Владыку неба и земли и получил как последний дар Небес перед изгнанием. И поклялся Не поклонившийся, что если встретит он совершенного нравом человека, то поклонится ему и признает правоту Небес. Но если до Судного дня не встретит он того, кто достоин поклона, то Небеса должны будут признать его правоту, а он — снова стать первым среди ангелов. С тех пор Не поклонившийся испытывает людей. И, говорят, никто еще не выдержал испытание. *** ...Не бывает прямой тропа нашей жизни. Это понял Ракатия, сын Джунейда, сына Тариса, спасаясь от рук палача. Весело начинался его день. На восходе солнца, когда горлинки пробуют голос под плоскими кровлями, а розы, напоенные ночной росой, благоухают так, что поневоле хочется быть ласковым с юной невольницей, впервые познавшей власть мужчины, карнаи(1) обрушили свой победный рев на квартал, прилегающий ко дворцу Господина милости. Побежали по городу базарные мальчишки, нанятые за медную монету и сахарную конфету. Они надорвали голоса, оповещая жителей о том, что ныне празднует тридцатый день рождения Ракатия, сын Джунейда, Первый друг Господина милости, да благословит его Всевышний. Вскоре дорога от дворца к усадьбе Ракатии, чисто выметенная и застеленная пестрыми тканями, вспыхнула так, словно на нее вылили расплавленное золото: то шли на утреннее угощение почтенные гости в парчовых халатах и украшенных драгоценными камнями тюрбанах. Вслед за ними слуги несли ларцы из розового дерева и полосатые войлочные тюки с подарками, вели благородных коней из Давани и рабынь с гибким, возбуждающим желание станом. Щедры были званые на щедрый пир. Лишь хранитель дворцовой библиотеки пришел один, без слуг и тяжелой ноши. Степенно приветствовав хозяина торжества, вручил он ему старинную книгу, где на пурпурных страницах золотые буквы сплели легенду Горной страны о Не поклонившемся, гордом ангеле, что был Пламенем, а стал пылью. — Это всего лишь заблуждения не ведающих истины дикарей, но да послужит мой ничтожный дар Первому другу Господина милости, — сказал библиотекарь. Голос его шуршал, как песок в пустыне, и белая борода просвечивала на солнце, как прожилки соли в Мертвой земле. — Твой отец, доблестный Джунейд, да насладится душа его прохладой Жемчужных садов, спас мне когда-то жизнь в бою, — проговорил библиотекарь. — Это было давно, так давно… я успел позабыть, что ходил в сражения. Но меч Джунейда, защитивший меня от гибели, я буду помнить всегда. Сегодня, — библиотекарь запустил иссохшие пальцы в бороду, пошевелил белыми прядями, — я возвращаю долг. Эта книга может спасти своего хозяина от беды. Надо лишь отсчитать трижды шесть стихов от начала повести, сразу как удалится вручивший подарок. Библиотекарь слегка опустил голову, не утруждая себя настоящим поклоном, и удалился. На ходу он пробормотал что-то о неотложном поручении Господина милости. Ракатия не стал его удерживать. По телу сына Джунейда прошла зябкая дрожь, а душа уподобилась газели, которая чувствует опасность, но не знает, откуда ее ждать. Первый друг Господина милости вырос при дворе и слишком хорошо знал, что предвещают подарки с секретами. Отойдя в укромный угол, торопливо открыл он книгу и отсчитал трижды шесть стихов. Здесь поэма прерывалась тонко выписанными узелками. Ракатии было ведомо письмо Горной страны. Оцепенело смотрел он на узелки, сообщавшие, что Первый друг Господина милости обвинен врагами в измене и заговоре. Ночью, после того, как отбудет с большого пира сам Господин милости, ждет сына Джунейда тайная и скорая казнь. Но если обвинение ложно, продолжали узелки, то следует Первому другу немедленно покинуть город и скрыться в Горной стране, где не решатся его искать. И да поможет Всевышний сыну Джунейда найти верное средство обличить врагов во лжи, а себе вернуть доброе имя и любовь Господина милости. Вслед за тем шло описание дороги в Горную страну. Тот, кто слишком долго стоит у развилки на тропе нашей жизни, рискует погибнуть от черного смерча. Прочитанное оглушило сына Джунейда, но, будучи опытным царедворцем, он быстро пришел в себя. Не стоило и пытаться говорить с Господином милости. Доверие владык сродни женскому целомудрию — исчезает при первом удобном случае. Потому счел Ракатия разумным, войдя во внутренние покои, надеть плащ Верных, к братству коих он принадлежал, хоть уставу не следовал. Нижнюю часть лица Ракатия закрыл широким концом черного тюрбана, ибо так велит обычай Верных, всецело посвятивших себя Всевышнему. В суму из верблюжьей шерсти уложил он небольшой запас воды и пищи и вышел в город через маленькую калитку на задворках своей огромной усадьбы. Солнце перевалило за полдень, прежде чем достиг он городских ворот. Стражники пропустили Верного без вопросов, ибо члены братства не имеют дома и странствуют по всем дорогам земли. Хотелось Ракатии оглянуться на стены с круглыми башнями, золотистыми от жаркого дневного света, но Верные ходят, не оглядываясь. Пришлось ему идти неспешно и смотреть прямо, хотя по спине его стекал гнусный холод страха: в любой миг на городской стене мог ударить барабан погони за беглецом и конная дворцовая стража без труда нагнала бы пешего путника. Наконец широкая пыльная дорога сделала поворот, огибая разрушенный замок. Остов его напомнил Ракатии о дне, когда Господин милости, взойдя на престол, приказал умертвить своих братьев и сжечь их крепости, дабы искоренить самую мысль о других наследниках. Воспоминание это заставило Ракатию ускорить шаг. Так шел сын Джунейда, скрываясь от людных дорог, ночуя под деревьями, в оврагах и на кладбищах, питаясь тем, что подавали Верному крестьяне. Нередко его просили о благословении и еще чаще — об исцелении. Ракатия благословлял крестьян книгой о Не поклонившемся, а над больными читал скороговоркой имена мятежного ангела. В душе он полагал, что Всевышнего мало интересуют эти грязные, невежественные люди, лишь по названию отличающиеся от горных дикарей. На пятом восходе луны позади остались селения с серыми глинобитными хижинами под сенью серебристых тополей, полные желтой воды каналы и ячменные поля — в здешних местах сеяли ячмень, а пшеницу привозили для благородных из соседних земель. Впереди синели горы. С проводником беглец добрался бы до Синих гор за два ночных перехода. Но у него не было проводника, а найти дорогу по описанию в книге он не сумел и, вместо того, чтобы выйти к горам, зашел вглубь пустыни. Ветер шуршал в сухом колючем кустарнике, напоминая голос библиотекаря. Раскаленный песок обжигал ноги сквозь разбитые сапоги. Раскаленное солнце норовило выжечь глаза. Тонкие белые нити, словно паутинка, протянулись перед помутневшим взором сына Джунейда. Здесь все было белым: песок, солнце, небо и самый воздух. Язык во рту беглеца распух от жажды. Вода давно кончилась — Первый друг Господина милости не привык к невзгодам и не умел рассчитывать ни силы, ни запасы. Он повалился на жгучий песок и закрыл глаза, чувствуя прикосновение прозрачного крыла духа смерти. Что-то долго и тонко звенело над ним в колыхавшейся, словно занавеси, темноте. Ему казалось, что кто-то несет его на руках, он чувствовал силу этих рук, чувствовал неспешный шаг своего носильщика и удивился: никто не говорил ему, что через Мост душу переносят на руках. Потом из звона возникли слова. — На дороге жизни не стоит искать смерть, — раздался голос, принадлежавший, видимо, сильному, взрослому мужу. Ракатия открыл глаза и в первое мгновение ничего не мог разобрать. Ему показалось, что он лежит в могиле, так темно было вокруг. — Ты — обвинитель мертвых? — спросил он того, кто находился рядом. — Скорее живых, — услышал ответ. Постепенно ослепленные солнцем глаза сына Джунейда вновь обрели способность видеть. Темнота оказалась сумраком по-царски убранного покоя. Из сумрака выступали сапоги. Может быть, на них пошла кожа носорога, такими они выглядели грубыми, толстыми. Сапоги не облегали голени, а охватывали их словно поножи. В них можно было пройти не только пустыню, но и горы, что отгораживают земной диск от Дикой воды. Подняв глаза, Ракатия обнаружил, что вся одежда хозяина сапог была простой и грубой и напоминала одежду жителей Горной страны. Странно выглядел горец среди шелковых занавесей, парчовых подушек и золотых курильниц. Но еще более странным казалось то, что грубое одеяние носит вельможа — от Ракатии не укрылись повадки и стать человека знатного. Вызывающий удивление незнакомец был высок, широк в плечах и крепко сложен. С первого взгляда в нем угадывался закаленный воин. Но воин устал. Усталость — не от долгого перехода, а от долгих воспоминаний — сквозила во всем облике. Медного оттенка лицо изрезали столь же долгие морщины, однако Ракатия не назвал бы его лицом старика. Взгляд цвета горного озера неодолимо притягивал, но в самом притяжении страшил, а густые рыжие брови лишь усиливали тревожное впечатление. Ракатия вспомнил поверье о том, что все голубоглазые люди наводят порчу. Незнакомец не брил голову, а носил короткие светлые волосы. Короткой, как у юноши, была и рыжая борода. Почему-то Ракатии вспомнился стих из книги библиотекаря: «Был Пламенем, а стал пылью». — Кто ты? — спросил Ракатия. — Кто хозяин этого дома? — На два вопроса — один ответ, — отозвался рыжебородый. — Этот дом — мой, а ты — гость, значит, он и твой тоже. — Как ты нашел меня? — продолжал допытываться сын Джунейда. — Люди не заходят так далеко в пустыню, если знают другие пути. — Я нахожу людей даже в тех местах, куда они не заходят, — ответил хозяин дома. — Ты спас мою жизнь, хвала Всевышнему, — проговорил Ракатия. — Я буду вечно благодарен тебе за это. — Кто же властен над вечностью, чтобы быть вечно благодарным? — усмехнулся рыжебородый. — К тому же, смерть порой бывает лучшим подарком, чем жизнь. — Нет ничего лучше жизни, — возразил Ракатия, — если только ты не хочешь получить за меня цену раба. Не из тех ли ты, что продают людей на невольничьих рынках? — Обо мне говорят, что я покупаю людей, но мало было бы мне пользы от такого товара, — спаситель Ракатии поднялся и отряхнул короткий кафтан. Пыль слетела на белоснежные ковры Варахши(2). — Вечером в этом селении будет свадьба. Приглашаю тебя на праздник, — сказал рыжебородый. — Благодарю, любезный хозяин, — слабо улыбнулся Ракатия. — Я не в силах подняться. — К вечеру не только поднимешься, но и будешь танцевать, — заверил хозяин дома и ушел, оставив Ракатию теряться в тревожных догадках. Через малое время дверь отворилась. В комнату скользнула женщина в прозрачных одеждах. Докучливая тревога вмиг оставила сына Джунейда. Он подумал, что никогда не видел более чарующего стана, более прекрасного лица и более обещающего взора. Красавица еще не подошла к ложу беглеца, а ее длинные черные косы уже оплели сердце Ракатии. — Здесь ли обессилевший путник? — спросила женщина. Несколько мгновений она смотрела на Ракатию, а потом опустилась на колени, промолвив: — Ты не путник. Ты — знатный господин. — Хочет ли господин исцелиться? — спросила она, подняв голову. — Всей душою, — ответил Ракатия, едва сдержав стон постыдной слабости. — Тогда пусть выпьет это, — красавица поднесла крошечную чашу, выточенную из черного хрусталя. — Пусть выпьет без страха. Лекарство вернет силы. Ракатия сделал глоток и почувствовал, как тело наполняется жизненным огнем. — Это волшебство! — воскликнул он, садясь на ложе. — Это пустяки, — улыбнулась красавица. — Ваша служанка может показать господину настоящее волшебство. Она медленно коснулась губами груди сына Джунейда и принялась ласкать. От ее поцелуев, от касаний нежных рук беглец уподобился струне чанга(3). Восхитительная гладкость и красота ее тела лишили Ракатию способности управлять рассудком. Желание разрослось и поглотило его. Он опрокинул целительницу под себя и брал с короткими рыдающими всхлипами, и чем больше получал, тем больше жаждал. — Пора! — вдруг сказала красавица, выскользнув из объятий Ракатии. — Господина зовут на пир. За стенами слышались пронзительные звуки деревянных дудок, протяжное мычанье пастушьих рогов, перестук бубнов. — Я не хочу на пир! — заупрямился Ракатия. — Это невежливо! — возразила красавица. — Господин должен быть благодарен тому, кто его спас. Посмотрите, какой роскошный наряд прислал Хозяин дома! Этот кафтан выткали в Зандане!(4) Ракатия нехотя поднялся. — Как зовут твоего хозяина? — спросил он, одеваясь. — Господин думает, что я рабыня? — рассмеялась красавица. — Нет! Хозяин дома спас меня когда-то, как и господина. Я служу ему в благодарность за жизнь. — Он заставляет служить себе всех, кого спас? — спросил Ракатия, все еще недовольный тем, что пришлось прервать любовную игру. — Я же сказала, что служу ему из благодарности, по своей воле, — ответила красавица. — У него много имен, а ты зови его Хозяин дома, как мы все зовем. — А как твое имя? — сын Джунейда подумал, что этот вопрос должен был бы задать первым. — Талит, — послышалось уже у двери. — Не задерживайся. Гости собрались. Красавица исчезла неслышно, как и вошла. На миг Ракатия задумался, не осквернил ли он себя общением с чародейкой, но долго думать об этом не мог, ибо увидел свое отражение в зеркале. Наряд из отделанной рубинами парчи был столь великолепен, что сам Господин милости не мог бы пожелать себе лучшего. На сыне Джунейда он сидел будто по мерке сшитый. День, который мог стать последним на дороге его жизни, теперь приносил одно удовольствие за другим. Ракатия вышел во двор, под огромный навес из цветущих ветвей джиды. Желтые цветы немногим больше просяного зерна источали тяжелый сладкий аромат, который смешивался с запахами горящего хвороста, жареного мяса, бараньего сала в глиняных светильниках. Мужчины и женщины сидели на голой земле. Видимо, они никогда не слышали не только о коврах, но даже о камышовых подстилках. На мужчинах были кожаные штаны и короткие камзолы без рукавов, на женщинах — пестрые шерстяные платья, не достигавшие щиколоток. Впрочем, даже самый похотливый взгляд не воспламенился бы при виде ног здешних женщин — толстых, лоснящихся, с огромными плоскими ступнями. Жители селения казались на редкость безобразными. Ракатию окружали смуглые до синевы лица, крючковатые носы, сросшиеся брови. Смеясь, гости обнажали крупные, как у лошадей, желтые зубы. Пока Ракатия мешкал, не зная, куда сесть и что делать, к нему подбежал похожий на юного шайтана мальчик и отвел к застеленной коврами суфе(5). — Добро пожаловать, сын Джунейда! — приветствовал его Хозяин дома. — Присоединяйся! Поклонившись, Ракатия сел на ковер рядом с рыжебородым. Все тот же юный шайтан поставил перед ним блюдо с дымящимся мясом и белый праздничный хлеб. — Пьешь ли ты вино, сын Джунейда? — спросил Хозяин дома. — Иногда, хоть это и неблагочестиво, — ответил Ракатия. — Здесь вино в почете, — сказал Хозяин дома, наливая полную чашу. — Выпей за жениха и невесту, мой гость! Ракатия сделал осторожный глоток и издал возглас изумления. — Не знаю, что и думать, мой великодушный хозяин! — сын Джунейда приложил руку к груди. — В тот миг, когда мне кажется, что я попал в простое горное селение или к пастухам пустыни, ты являешь мне услады и роскошь, недоступные и царям. Я даже боюсь, не попал ли на свадьбу джиннов и, проснувшись утром, не окажусь ли вновь среди мертвых песков. — Не хочешь просыпаться, так продли сновидение, — усмехнулся Хозяин дома. — Это в твоей власти. Я немногого требую от гостей — всего лишь честности. — Я всегда честен, великодушный хозяин! — горячо воскликнул Ракатия и покраснел, вспомнив о Талит. — Значит, обвинение в измене ложно? — небрежно спросил Хозяин дома. У Ракатии перехватило дыхание. — Откуда ты знаешь? — испуганно пролепетал он. — Я много знаю, сын Джунейда, хотя обо мне знают мало, — Хозяин дома пристально посмотрел на гостя. — Люди изменяют и изменяются. Поэтому я не спрашиваю, зачем ты хотел умертвить своего господина, столь возвысившего тебя, и что думал делать после. Я лишь хочу посмотреть, чему научила тебя пустыня. Ракатия вздрогнул и опустил глаза. Он подумал, что надо бы сказать о Талит, но промолчал. Рыжебородый рассмеялся. — Оставь тревожные мысли. Пей и наслаждайся праздником! Смотри, как веселы все вокруг, — он показал на пирующих. И впрямь вокруг возвышения разливалась буйная, дикая сила древнего праздника. Пирующие хохотали, танцевали, перебрасывались непристойными шутками, обнимали своих и чужих женщин и громко подзадоривали жениха. Жених, не намного старше юного шайтана, сидел вместе с закутанной в красное покрывало невестой на деревянном кресле. — Точь-в-точь как в твоей книге, — Хозяин дома указал на спинку кресла в виде распустившего хвост павлина. Ракатия вспомнил о книге библиотекаря, первую страницу которой украшало изображение горделивой птицы. — Ты нашел книгу, Хозяин дома? — Она валялась рядом с тобой. Беглец из тебя такой же неумелый, как и заговорщик, раз ты не сумел воспользоваться столь точным описанием пути в Синие горы, — Хозяин дома подлил Ракатии вина. Ракатия поморщился от нелестного замечания, но приложил руку к груди, поклонился и учтиво попросил Хозяина дома принять книгу в дар. В душе он был убежден, что Хозяин дома не умеет читать. — Что ж, в моей библиотеке она будет больше на месте, чем в дворцовой, и мне она скажет больше, чем тебе, — отвечал Хозяин дома. — Я принимаю твой дар, сын Джунейда. — Правда ли, что горные жители поклоняются Не Поклонившемуся, представляя его павлином? — спросил Ракатия, вспомнив то, что успел прочитать. — Люди поклоняются всему и всем, — Хозяин дома вновь наполнил чашу Ракатии, — даже Не Поклонившемуся. Но ему не нужны их призывания и жертвы. — Чего же он хочет? Душу человека? — Ракатия вдохнул аромат вина. — Если бы люди могли видеть свои души, они бежали бы в ужасе, закрыв глаза и заткнув носы, — в голосе Хозяина дома зазвучала неожиданная горечь. — Кому нужно гнилое зерно? — А если Не Поклонившийся встретит совершенного человека, поклонится ли он ему? — вино развязало Ракатии язык, и он заговорил о вещах, которые остерегся бы обсуждать в родных краях. — Даже первый человек не был совершенным, — отвечал Хозяин дома. — Не Поклонившийся не ошибался: земля не выше огня, слепленный из глины не выше рожденного в пламени. Хотя, думаю, иногда он испытывает людей, чтобы показать Богу свою правоту. — Если люди ничтожны, зачем их испытывать? — Ракатия задумчиво склонился над чашей. — Не Поклонившемуся не люди нужны, — отозвался Хозяин дома. — Однако пока мы ведем скучный разговор, гости собрались слушать благословение матерей. Последние слова он произнес под игру странного музыкального инструмента. Сначала раздался низкий, туго натянутый звук. Потом еще и еще. Звуки набирали силу. Они словно падали с вышины ночного неба и вырастали из недр земли, связывая мир в одно целое нитями звенящего металла. Одна, две, десять… Сотни нитей протянулись от высшего из небес до нижнего дна преисподней. Ритм, под который, возможно, творилась вселенная, был как-то связан со старыми женщинами, бьющими себя указательными пальцами по губам. Приглядевшись, Ракатия увидел, что во рту женщины держали металлические пластины. — Это чаккауз, — пояснил Хозяин дома. — Говорят, его любит слушать Не Поклонившийся, вспоминая о днях до сотворения человека. К металлическим голосам чаккаузов присоединились флейты и бубны. Гости задвигались, зашумели, некоторые вскочили с земли. Ракатия вопросительно посмотрел на Хозяина дома. — Они ждут Талит, — ответил Хозяин на безмолвный вопрос. — Сегодня она будет танцевать в огне. В центре двора вспыхнул большой костер. Пламя длинными языками взвилось в черное небо. Показалась Талит, еще более прекрасная, чем днем. Ее прозрачные одежды сверкали и переливались, как кожа саламандры. Талит начала обходить костер, запрокинув к звездам голову с полузакрытыми глазами и постукивая в маленький бубен. На первом круге шаги ее были медленны и спокойны, но стук бубна учащался – и быстрее становились движения красавицы. Третий круг она почти летела, едва касаясь земли легкими ступнями. Все гости поднялись со своих мест и отпихивали друг друга, чтобы видеть танец. Стук маленького бубна подхватили десятки больших. Их мерный, воинственный грохот летел к небу как вызов и, окутанная им, Талит вошла в огонь. Мужчины взревели, женщины и дети пронзительно и длинно завизжали. Все кинулись ближе к костру и, пригнувшись, хрипло дыша, смотрели, как кружится в огне женщина с длинными черными косами, как сливается с языками пламени, такая же гибкая и зовущая, как они. Низвергающимся из печи горячим металлом, мечом, вынутым из горна, всполохами пожара и веселой игрою праздничного огня была Талит, а еще — благословенным огнем любви и ложа. И так велика была власть танца, что звезды неба кружились вместе с женщиной и камни земли звенели в такт чаккаузов. Ракатия опомнился, лишь когда пламя костра опало и Талит убежала в дом. — Это невероятно! — воскликнул он. — Она знает какой-то фокус? — Удивления достойно не то, что огонь не причиняет Талит вреда, — спокойно сказал Хозяин дома. — Удивления достойна красота ее танца. Ни одно из чудес от сотворения мира не сравнится с танцем Талит. После огненного танца жених и невеста оставили праздник. Проходя мимо суфы, они и сопровождавшие их женщины низко поклонились Хозяину дома. Остановив процессию, хозяин подозвал знакомого Ракатии мальчишку и передал жениху свадебный подарок. Обычай требовал взглянуть на подарок в присутствии дарителя. Жених открыл небольшой ларец, и все вокруг засияло, словно в свете полной летней луны. В ларце лежала жемчужина размером с перепелиное яйцо, переливающаяся пятью цветами. При виде пятицветной жемчужины Ракатия забыл огненный танец. Ради этой драгоценности купцы снаряжали караваны, правители вели войны, мореходы открывали новые земли. Она одна могла возвести сына Джунейда на престол и сделать его новым Господином милости. И вот на его глазах легенда стала явью. И на его глазах предмет раздоров, безумных надежд и страсти, едва ли не превосходящей любовную, достался желтозубому юнцу, не ведающему цены и одной золотой монеты. С пятицветной жемчужиной в мыслях Ракатия вернулся в дом. В его комнате ждала Талит. — Тебе понравился мой танец? — спросила она. — Да, — рассеянно ответил Ракатия. — Он необычен. Здесь все необычно. Хозяин дома одет как дикарь, а хранит сокровища, о которых только мечтают благороднейшие люди. — Ты о пятицветной жемчужине? — Талит, улыбаясь, прильнула к сыну Джунейда. — У него много таких диковин. — Здесь? В этом доме? — Ракатия постарался придать равнодушие голосу. — Ты меня не проведешь! — весело погрозила пальцем Талит. — Достаточно того, что я уже сказала. — А ты мне не доверяешь! — возмутился Ракатия, отодвигая от себя красавицу. — Какая же это любовь, если между нами нет доверия! — Зачем ты спрашиваешь о сокровищах? — Талит снова попыталась приласкаться. — Неужели они лучше моего танца и всего, что ты узнал за этот день? — Нет! Конечно, нет! — горячо заверил Ракатия, обнажая грудь Талит и покрывая ее быстрыми, жадными поцелуями. — Но там, откуда я родом, люди столько спорят о них! — сказал он, оторвавшись от красавицы. — О той же пятицветной жемчужине: как она выглядит, как ярко светит и даже существует ли на самом деле. Меня просто мучает любопытство. Хочется знать, что из слышанного мною в родных краях правда, а что — выдумки невежд. — Я покажу тебе их, если ты и вправду хочешь только посмотреть, — Талит поднялась с ложа. — Конечно! — вскочил Ракатия. — Только посмотреть! Талит приложила палец к губам, призывая его молчать, и тихо вывела из комнаты. Они долго шли по переходам дома, показавшегося Ракатии бесконечным, пока не остановились перед высокой черной дверью. — Здесь, — Талит сняла браслет с запястья и приложила к замку. Дверь распахнулась. Ракатия ринулся вперед и замер. Он оказался в сокровищнице, по сравнению с которой басни о пещере Али Бабы можно уподобить тусклому свету глиняной плошки в лучах полдневного солнца. Вокруг сына Джунейда горели алым огнем рубины, мерцали изумруды, переливались камни, названия которых он не знал, но понял, какую цену могли бы дать за них купцы из-за моря. Свет морских глубин источали жемчуга. Золотые украшения покрывал узор столь тонкий и искусный, что самому умелому ювелиру не под силу была бы подобная работа, а ткани легкостью и прозрачностью превосходили индийский шелк. Ракатия выбрал черный рубин и три жемчужины, видом напоминавшие летящую птицу. — Этого хватит… пока… — проговорил он. — Ты обещал ничего не трогать! — Талит загородила дверь. — Послушай, — Ракатия подошел к ней и хотел обнять, но она увернулась, не уходя с дороги. — Хозяин дома спас меня от заточения, — Талит сверкнула глазами, как кошка. — Он выторговал меня у того, с кем обычно торг не ведут. Я не позволю причинить ему зло! — Я не желаю зла ни тебе, ни Хозяину дома! — воскликнул Ракатия. — Я верну эти сокровища, клянусь! Он и сам поверил, что не лжет. — Но я беглец с пустыми руками, — продолжал сын Джунейда, заглядывая в лицо Талит. — Сколько я могу пользоваться вашим гостеприимством? А с этими сокровищами я отберу престол у нынешнего правителя, стану Господином милости и тогда, в благодарность за свое спасение, подарю Хозяину дома все, что он захочет взять в моих землях. Мы богаты, и нам тоже есть чем удивить его. Ему, наконец, удалось обнять Талит. — Возьми меня с собой, — проговорила она сквозь слезы. — Не могу, — покачал головой Ракатия. — Мой путь слишком опасен. Он прижал ее к себе, но Талит вдруг вскрикнула, вырвалась из его рук и отпрянула вглубь сокровищницы. Ракатия обернулся. В дверях стоял Хозяин дома. За ним толпились слуги. — Поистине, опасен путь гостя, который хочет обокрасть хозяина! — сказал рыжебородый, обнажая меч. — Нет! Постой! — Ракатия упал на колени и обнял сапоги Хозяина дома. — У меня не было злого умысла! Правда! Талит — свидетельница! — Талит! — Ракатия пополз к ней. — Расскажи все, что я говорил тебе! Талит молчала, дрожа всем телом. — Что же он говорил? — осведомился Хозяин дома. — Что хочет завоевать свой город, стать Господином милости и вернуть сокровища Хозяину дома, — почти неслышно ответила женщина. — Хорошо, — неожиданно смягчился Хозяин дома. — Я тебе верю, сын Джунейда, хотя у меня нет для этого причин. Но Талит я больше верить не могу. Убей ее, и ты во второй раз получишь жизнь, которую не заслужил. Сын Джунейда поднялся с колен, сжимая рукоять. — Пощади! — одними губами проворила Талит. Огромные черные глаза, полные слез, смотрели на Ракатию. — Я любила тебя! — Я это запомню! — криво усмехнулся Ракатия и вонзил меч в грудь красавицы. В тот же миг в глазах его потемнело, и тонкий звон наполнил уши сына Джунейда. Звон все длился и длился. Он не прекращался все время, пока волны песка, все нарастая, не погребли под собой тело умирающего беглеца… *** — ...А если бы он оказался честен? — спросила Талит, поднимая взгляд светло-голубых глаз от книги с пурпурными страницами. Ее косы снова отливали белым золотом. Хозяин дома покачал головой: — Глина не выше огня. Хотя тот, кто ее месил, вряд ли это признает. ПРИМЕЧАНИЯ: 1. Карнаи — медные трубы, использовались в Средней Азии в древности и средние века во время праздников и торжественных выездов правителя. До сих пор являются непременным атрибутом свадьбы. 2. Варахша — резиденция бухар-худатов, правителей Бухары в раннее средневековье, до завоевания оазиса арабами. 3. Чанг — музыкальный инструмент с металлическими струнами. 4. Зандана — согдийское селение в округе Бухары, чьи шелковые ткани славились на всем Великом шелковом пути. По свидетельству арабского историка Наршахи ткани «занданечи» покупались в Европе по цене парчи. Особенно ценились ткани с выпуклым орнаментом, часто с изображением целых сцен с участием множества персонажей, который вышивался на плотном шелке золотыми и серебряными нитями, со вставками из жемчуга и драгоценных камней. 5. Суфа — возвышение во дворе дома, сделанное из плотно утрамбованной глины.