совершенный холодный диктатор.

Ее взгляд изучал книги, лежавшие в беспорядке у камина. Странно, что они вообще там оказались. Он не таков, чтобы сесть у огня и читать нечто такое же теплое, как плед и кружка шоколада. Да и от названий книг несло холодом, будто кто-то раскрыл дверь и пустил в дом тибетский январь. «Диктатор» Коллинса, «Трактат о совершенстве» Лемуара, «Фавор льда» Вильманта. Совершенный холодный диктатор. Бурбон обжег горло, она опустила руку с бокалом на подлокотник кресла так, что емкость с напитком застыла над полом. Мужчина сидел напротив нее, и его длинный домашний халат королевско-синего цвета резко контрастировал с ее красным платьем, облегающим все, что будоражит мужское воображение. Она специально надела красное; он говорил, что родился в год быка… У столика стоял его бокал, который он едва пригубил. Здесь это воплощение Тенгри-хана чувствовал себя полным хозяином: его руки властно легли на подлокотники кресла, нога на ногу, поза расслабленная и слегка ленивая. Впрочем, как и у нее, за исключением одного: изящные ноги с покатыми бедрами они распрямила, слегка скрестив их. Длинный черный хвост его волос покоился на его мощных плечах колосса. Ее рыжие волосы едва доставали до молочно-белых плеч. -Ты все это читал? – она кивнула на книги у камина. -Не все, - мягкий и одновременно твердый голос был похож на стакан холодной воды в жаркий летний день. Еще один глоток бурбона. На прозрачном бокале остался темный след помады. Она прикусила губу совершенно намеренно, но не поняла, возымело ли это действие, ибо этот титан казался таковым во всем. Абсолютно спокоен, даже равнодушен. Ей это немного нравилось, ведь такие мужчины более всего разнузданны бывают на другом поприще… -А ты читала их? -Совершенство не всегда можно постичь. Его легче ощутить в моменты, когда смотришься в зеркало, - процитировала она старика Лемуара. Это наиболее любимые ее строки. -Не зря я услышал именно это, хоть могу посмеяться, - и он рассмеялся. Этот смех был настолько интимным, что ей показалось, будто они лежат в кровати абсолютно обнаженные и разгоряченные, а не сидят друг напротив друга, разделяемые трехногим лакированным столиком, и пьют дорогой виски. -Почему не зря? -Потому что я смеюсь над удивительным твоим свойством, Мари. В шутку он звал ее как главную героиню сказки о Щелкунчике и Мышином короле. Мари Штальбаум, маленькая девочка, которой в канун Рождества подарили куклу мамзель Гретхен. Она прихотливо улыбнулась. -У нее не было никаких удивительных свойств, Шанью. -Она смогла превратить уродливого Дроссельмейра в прекрасного принца, - насмешливо заметил он. -С тобой этот номер не пройдет, если ты об этом. Откинув тяжелую голову, мужчина расхохотался во все горло. -И говорю я не об этом! Я имею в виду то, что я заметил в тебе. Ты удивительная женщина, Мари. Говоришь всем, что нужно любить себя таким, каким тебя создала природа, а сама бьешь зеркала, потому что не можешь в них смотреть. Поставив бокал на стол, она посмотрела в окно. Снег. Красивый и холодный. Он то ли укрывает одеялом город, то ли хоронит под саваном. Так же, как и этот гигант. То ли он делает ей комплимент, то ли шутит над ней и оскорбляет ее. Красное? Надо было прийти голой, чтобы побудить его к действию. Перевела взор на него. Насмехается над ней… Что ж, хорошо смеется только женщина, ибо у войны, смерти и злобы женское лицо. Она протягивает руку и берет бутылку «Джим Бим» со столика, наклоняет ее к своему бокалу. Потом к его, прекрасно зная, что он к нему не прикоснется. Но пусть увидит ближе часть ее обнаженной кожи, цветом своим походившую на сакуровый джем. Ставя бутылку на место, берет из маленького ведерка колотый лед и опускает в свой стакан. Берет маленький кусочек и прикладывает к губам, не жалея темно-бардовой помады. Будь здесь спортивный комментатор, он бы крикнул: «Какая тонкая психологическая игра, друзья!», но на них смотрело только пламя камина. А на нее в упор глядели желтые кошачьи глаза из-под черных острых бровей, делающих это остроскулое лицо злым и непримиримым. -Что ты делаешь? – поинтересовался мужчина, наблюдая за ней. -Здесь жарко, - словно бы пожаловалась она. Уголки губ поползли вверх, обнажив белые зубы. -Что ж, так разденься. -Боюсь, это кончится скучными разговорами в постели. -Те, кто разговаривает с женщиной в спальне, попросту не знает, что еще с ней там можно сделать. -И что же ты будешь со мной делать? – она опустила почти растаявший кусочек льда меж своих грудей, чтобы Шанью увидел проторенную водой дорожку и мурашки на ее коже. -То же самое, что сейчас делаешь со мной ты. Она заинтересованно приподняла брови. -Мучить, - пояснил Шанью так же спокойно и невозмутимо. Она рассмеялась. -Только не говори, что я мучаю тебя невозможностью обладания мной! -Именно это ты и делаешь. И она раскрестила ноги. Поднялась с кресла, прошла к нему, качая бедрами, и без единого слова опустилась к нему на колени. Внутри все стало пульсировать, ей не терпелось поцеловать его, но надлежало молча смотреть ему в глаза, пока его руки сжимали ее бедра, придвигая ее ближе. Ощутив его естество, она чувствует, как это отдается внутри нее. Перебрав пальцами черные волосы, проводит по его плечам, груди. Раздвигает ворот халата, освобождает из-под ткани могучее тело. И только тогда он позволяет своему терпению ослабнуть и целует е грудь, проводя языком по дорожке, проделанной льдом. Она вздрагивает. Их языки касаются друг друга. Она качает бедрами, не осознавая, что за это жестоко заплатит. Ее грудь, закрытая тканью платья, касается его груди, покрытой темными волосами. Ее это заводило до искусанных в кровь губ и широких зрачков. Опустив руку, касается его пальцами. Грубые пальцы Шанью задирают ей платье, отрывают лямки чулков от линии нижнего белья и касаются ее. Первый стон, изданный ею. Он молчит. Она тянется к молнии платья на спине, но Шанью перехватывает ее руки и, зажав их одной своей могучей ладонью, другой срывает с себя пояс от халата. Он встает, одновременно подхватывая тело девушки. Деревянный пол теплый, а белоснежный ковер мягкий. Он наклоняется над ней, кусает шею, плечи, одновременно срывая платье. Ей только остается прижиматься к его груди, обвивать руками шею и вдыхать аромат его волос – жесткий, терпкий, хвойный. Настоящий потомок гуннов! С его духами смешивается пот и запах горелой древесины. Увидев ее грудь, Шанью проводит по ней пальцами, намеренно задевая чувствительные соски. Едва слышимый стон исчезает в воздухе в тот момент, когда он нетерпеливо и решительно входит в нее. Длинный халат повис на нем, облегая сильную спину и обнажая огромные мышцы плеч. Откидывая голову назад, она позволяет себе в голос застонать. Когда Шанью с долей издевки начинает двигать бедрами, ей остается только кричать так же глубоко, сколь он проникает внутрь ее. Да, рожденный в год быка, он сношается как бык; резко, сильно, невзирая на положение своей партнерши. Ее шумное дыхание несомненно придавало ему сил, ибо он схватил ее за волосы, отогнув ее шею. Его зубы будто старались прокусить ей кожу, и когда он (в пылу ли страсти?) сделал это и выступила кровь, девушка не застонала от боли – она со страстью выкрикнула имя своего любовника. Его язык коснулся раны, слизал жидкость – и он тут же впился в ее рот, давая ощутить ей вкус собственной крови. Не поддерживаемый огонь почему-то не тлел. Он все же потух, когда изможденные любовники очнулись и посмотрели в окно. Ночь повесила на небе яркие звездные гирлянды и заставила луну осветить многие дома. Лунный свет падал и на их пол, где они лежали так, как полагается: она у него на груди, совершенно счастливая и спокойная. Рука Шанью лежала на ее бедрах. -Вот бы каждый вечер начинать с бурбона… Жаль, что я приехала к вам по работе, господин Шанью. -Мадемуазель дю Плесси, - он переместил свою ладонь на ее талию и улыбнулся. – Вы уволены. Потрудитесь выпросить у своего шефа разрешение на ваше увольнение.