unsayable

Кенсу не знает, зачем он согласился на просьбу Чанеля, но теперь он сидит за длинным узким столом с кучей незнакомых людей и выкуривает третью сигарету подряд, упрямо пропуская мимо ушей просьбы официанта не дымить в помещении (для этого есть специально отведенные кабинки и – в конце концов – балконы). На пухлых губах Чанеля улыбка, и весь он сияет счастьем и беззаботностью, однако Кенсу не дурак. Он всегда мог с легкостью угадать настроение Чанеля, даже когда тот старательно прятал эмоции под длинными рукавами свитеров, в глубоких порезах и мелких трещинах на сердце. И даже сейчас, когда он бегает туда-сюда, пытаясь угодить гостям, непременно хохоча над их глупыми шутками и ни за что не приближаясь к Кенсу ближе, чем на расстояние семи шагов. Это мальчишник – обязательный обряд перед свадьбой. Это праздник. Но Кенсу совсем не весело. Он готов прямо сейчас выбежать из ресторана под ручку с виски, чтобы пьяным до утра гулять вдоль реки Хан. Может, он даже проснется потом у себя в постели и услышит до боли родной низкий голос, кричащий из кухни о том, что пора просыпаться. Может, это все окажется сном – злым, и грустным, и совершенно далеким от реальности. А может, и нет. – Кенсу, как думаешь, я когда-нибудь смогу полюбить? – Чанель поднимает взгляд и откладывает в сторону ручку; друг напротив делает то же. Они сидят в библиотеке, записывая только что сделанные задачи из домашней работы по математике в тетради. Вокруг никого, школа в общем пустует, потому что слишком рано для сонных учеников. Старик библиотекарь, и тот посапывает в дальнем уголке, уронив книгу на колени. Чанель находит это лучшей возможностью высказаться о наболевшем, он неуверенно улыбается, чтобы в случае чего – превратить серьезный разговор в штуку. Но в его взгляде читается тоска. Кенсу широко улыбается и тянет руку через стол к чужой, большой, со сбитыми костяшками; переплетает пальцы и шепчет о том, что «обязательно». – Обязательно, – повторяет Чанель, и – удивительно – на душе становится куда легче. – Обязательно… – Привет, До Су, – сзади, прямо над ухом, Кенсу слышит голос с нотками участия. Знакомый. Тот самый, что во время общих собраний делал объявления в актовом зале в школьные годы. Мягкий, теплый, как колыбельная. – Я соскучился по тебе, зануда. Ким Чунмен. Это определенно он: президент элитной академии «Тэсан» в прошлом и президент компании своего отца в будущем, а пока – студент, как и большинство присутствующих. Кенсу оборачивается с широкой искренней улыбкой и прыгает к другу в объятия, ногами обхватив его талию, а руками – шею. Хоть что-то хорошее за весь вечер. – Я думал, ты теперь никогда не вернешься к нам в Корею, хен. Я тоже соскучился, – говорит Кенсу, когда они выходят на балкон покурить (официант облегченно выдыхает). – Я не смог отказать Чанелю. Этот ребенок буквально умолял меня приехать, – Чунмен затягивается и продолжает, знатно прокашлявшись. – Он сказал, что вы в ссоре?.. – приподнимает брови в неуверенности, ожидая услышать объяснения. – Такое случается между друзьями. Не переживай, хен, – отмахивается Кенсу, тогда как в глубине души давно решил для себя, что поводов для чужих и – в первую очередь – собственных переживаний предостаточно. Когда они с Чанелем вообще ссорились из-за мелочей? – Правда? А мне показалось, что это больше похоже на расставание влюбленных. Повисает тишина. Кенсу любит Чунмена, любит его заботливость и веселый нрав, попытки помочь всем и вся, но невозмутимость, которую он частенько проявляет в такие ответственные моменты, перечеркивает для Кенсу все его положительные качества. Кажется, он вспомнил, почему не рассказал Чунмену о своей поездке в Берн и, даже если очень скучал, не захотел назначить с ним встречу. – Я беру свои слова обратно, хен. Лучше бы мы не виделись сегодня, – Кенсу затягивается горечью в последний раз и, сбросив сигарету на клумбу желтых роз под балконом, заходит обратно в ресторан. – Не обижайся на правду, До Су, – слышит он напоследок, и вмиг в памяти вырисовывается картинка из давно забытых дней. – Не обижайся на правду, До Су, – громко хохоча, говорит Чунмен, и его смех подхватывают остальные сидящие за столом. Даже Чанель. – Вот что-что, а отношения – не твое. Но ты не расстраивайся, найдешь себе другую дурочку и заживешь счастливо. Так всегда в жизни происходит, – с видом знатока, почесывая невидимую бороду, утешает друг. Кенсу вовсе не обижается – по крайней мере, он бы ни за что в этом не признался, – бестактность школьного президента ему до скрежета зубов осточертела, но с этим ничего не поделаешь. Люди не меняются по щелчку пальца, и злиться из-за этого – самому себе нервы портить. – Тогда ты не обидишься, если я скажу, что твоя последняя девушка постоянно мне на шею вешалась, когда вы встречались? – Кенсу гадко ухмыляется и поднимается из-за стола, покидая столовую под аккомпанемент чунменовского рыка и чанелевских быстрых шагов следом. Все-таки – нет, – сколько бы он ни пытался уверить себя в том, что ему безразлична бесконечная свобода друга в выражении мыслей, слова, что вырываются невольно в такие моменты, показывают, где правда, а где ложь. И правда в том, что у Кенсу сердце – бомба замедленного действия. – Стой, Су! Он слышит, как громко и низко его пытаются дозваться с того конца коридора, но оборотов не сбавляет. Чанель, конечно, дымит как паровоз и пьет так, что мама не горюй, и давно разучился быстро и долго бегать, однако один его шаг – как три шага Кенсу. А последний не горит желанием слушать сейчас кого-либо. Ему хочется на крышу, под одеяло, уснуть и больше не просыпаться – потому что очередной разрыв отношений, к которым он только успел приноровиться. – Не слушай Чунмена. Хен редкостный придурок, ты же знаешь, – позже говорит Чанель, когда они лежат с Кенсу на искусственном газоне на крыше, укрытые одеялом, что всегда спрятано здесь, в уголке, специально для них двоих. Они смотрят на небо и придумывают названия облакам, плывущим размеренно туда-сюда. – Ну и не смеялся бы тогда вместе с ним, – обиженно бурчит Кенсу, старательно выглядывая силуэты воздушных тел. – Я не с ним смеялся, а над ним, Су. Точнее над его словами. Нам же с тобой отлично известно, что ты еще встретишь своего человека. А пока… – Чанель вдруг отпускает руку Кенсу и нависает над ним сверху, закрывая их от чужого взгляда одеялом. – …у тебя есть я. Я же лучше всяких психованных девчонок? Кенсу отводит взгляд. – Ну, да, наверное, – нарочито заминается. – И что это значит, предатель? – Чанель, приподняв рубашку Кенсу, легонько проводит по его плоскому животу тыльной стороной ладони. Кенсу разражается хохотом. – Щекотно! Переста-а-нь! – он улыбается широко и ясно, так что десны видно и обычно большие глаза складываются в полумесяцы. В его улыбке – целый мир. Чанель хочет сохранить на губах его вкус, подается вперед, сталкивая две вселенные. Невообразимое чувство. Они и прежде целовались, но все иначе, когда крадешь чужую улыбку. Теперь-то Чанель знает, что мир Кенсу приторно-сладкий. – А сейчас… Seiren, дамы и господа! Маленький подарок от хозяина вечеринки, – громким басом проносится по ресторану, и Кенсу вынужден опустить бокал с шампанским и вслушаться во вступительную речь Чанеля. Тот стоит на сцене с электронной гитарой, рубашка и пиджак валяются в сторонке, остались только белая майка да брюки; Чжан Исин, клавишник, и О Сехун у барабанной установки стоят позади, готовятся, серьезные как никогда, словно не выпили до этого по парочке коктейлей. Это напоминает Кенсу о днях в старшей школе, когда Чанель, не удовлетворенный распадом Heavy Noise, собрал новую группу. Кенсу к тому времени уже успел устать от тяжелой музыки и на роль вокалиста не согласился, но на репетиции и концерты частенько приходил, чтобы поддержать лучшего друга. Они всегда оставались в гараже последними, Чанель курил, легонько проводя по струнам деревянной гитары пальцами, а Кенсу подпевал, устроившись у него под боком. И они обязательно друг другу улыбались – потому что счастье переполняло и хотелось кричать о том, как жизнь прекрасна. Кенсу устало прикрывает глаза, сидя на диване, в отдаленном от сцены месте, и вместе с тем зал озаряют первые аккорды чанелевской песни. Это «Unsayable» из репертуара Heavy Noise, правда, версия исковерканная. В оригинальной были Бен Бэкхен на бас-гитаре и До Кенсу с микрофонной стойкой. Но первый давным-давно бросился с крыши, а во втором, похоже, особой нужды и нет. За десять лет Чанель отлично подтянул свой вокал. – Ты помнишь? – Что? – Ты обещал, что никогда не отпустишь моей руки, – Чанель непривычно грустный, даже не пытается притворяться, улыбаясь во весь рот. Должно быть, устал. Кенсу, впрочем, тоже: делать вид, что верит, когда хочется уложить головой к себе на колени и прошептать о том, что «все хорошо», – это утомляет. Ложь – стихия Чанеля, не Кенсу. – Верно. А почему ты спрашиваешь? – Я ведь не рассказывал тебе, почему так боюсь остаться один? Почему мне комфортно, только когда рука в руке? – Чанель отворачивается к большому экрану, заламывая пальцы. Нервничает. Они сидят в кино, смотрят романтическую комедию, но не смеются – ни один, ни другой. Чанель с самого утра тихий как мышь, ни слова ни проронил до этого. Кенсу кивает. – Не рассказывал. И не стоит, если не хочешь, – он кладет руку на плечо другу и легонько сжимает. Улыбается ободряюще, но Чанелю не видно. – Я хочу… – продолжая наблюдать за действием на экране. – Моя мама… Однажды мы ходили с ней в зоопарк, народу была целая куча, потому что праздник был. Уже и не вспомню какой. В общем, мы гуляли, смеялись, все было прекрасно ровно до того момента, как я вдруг потерял ее в толпе. Ничего особенного не случилось: просто между нами пробежал человек, и я нехотя отпустил ее руку. И все. Больше никогда после этого не видел маму. Уже свыкся даже с мыслью, что она меня бросила в этой тьме людей. А она звонит мне сегодня с утра, представляешь. Прощения просит, говорит, что хочет встретиться. А где она раньше была? Ты же помнишь, я руки себе резал, плакал, однажды даже в изолятор попал, потому что папа не выдержал моих криков в подушку. А ей хоть бы хны, поди и не знает ни о чем из этого. Голос Чанеля совсем тихий, уязвимый, словно вот-вот надломится; по щекам – слезы. Безостановочно. – Я так… так хотел, чтобы она вернулась. Я столько плакал, папу пытался обвинять. И вот теперь она здесь, и мне… так больно. – Тихо, Чанель, все хорошо, – Кенсу гладит его по спине, не имея понятия о том, что говорят в таких ситуациях. Он знал обо всех случаях, когда друг оступался, но только причина ему была неизвестна. Он не был готов. – Иди сюда, – по наитию. Притягивает Чанеля за шею, укладывает его голову к себе на плечо и тихонько похлопывает по спине. – Действуй как знаешь, Чанель. Если уверен, что сможешь жить как прежде, то прогони раз и навсегда маму из сердца, а если не уверен – попробуй заново с ней подружиться. Она же твоя мама, наверняка тебе холодно без нее. – Но вдруг… вдруг я не смогу ее простить? У меня же всегда будешь ты? Ты же меня не бросишь? – Чанель шепчет в плечо, размазывая слезы по чужому пиджаку. – Я же обещал, – Кенсу берет лицо Чанеля в свои руки и заглядывает точно в глаза, улыбаясь сердечком. – Я никогда тебя не брошу. «Но это ты в конце концов меня бросаешь», – гласит сообщение, которое Кенсу шлет Чанелю, лежа на крыше здания с рестораном. Он здесь совсем один, считает звезды, попивая «Jack Daniel's» с горла; галстук и пиджак он давно снял и отбросил в сторону, а туфли и вовсе скинул вниз, на пустую ночную улицу. Это конец. Никаких больше совместных ужинов и прогулок вдоль Хан, и рассвет они больше вместе не встретят и названия облакам не придумают, и приевшуюся «Unsayable» Чанель больше не сыграет на гитаре и Кенсу ему не подпоет. Все станет иначе, потому что Чанель был центром вселенной Кенсу, и теперь, когда его нет и утопии в улыбке нет, он вынужден строить свою вселенную заново. Когда это началось? Кенсу думает, что если бы ему нужно было выбрать виновного, он бы непременно указал на Пак Сонен – потому что вместе с ее приходом в их класс Чанеля словно подменили. Он стал избегать Кенсу, тщательно игнорируя его взгляды на себе и бесчисленное количество звонков утром-днем-вечером-ночью. Кенсу хотел знать, в чем проблема, и искоренить ее, но он не мог даже на шаг приблизиться к Чанелю: тот вмиг смекал о приближении друга – и след его простывал. И однажды Кенсу наконец понял, в чем провинился. – Брось, Чанни, а вдруг нас кто-нибудь увидит? – волнуется. – Да всем плевать, Сонен, пожмут плечами и мимо пройдут. Все-таки мы ничего противозаконного не делаем. Разве любовь преступление? – дразнит. Кенсу собирается завернуть за угол, чтобы подняться на крышу, когда слышит знакомые голоса. Счастливые, взволнованные, влюбленные. Боль пронзает кончики пальцев, он оседает на мраморный пол. – Кстати, а почему ты меня со своим другом не знакомишь? Ну, с тем, который постоянно за тобой ходит, пытается поговорить. Вы же друзья? Поругались, кажется. Звуки поцелуев прекращаются, и до Кенсу отчетливо доносится тяжелый выдох Чанеля. Он прислушивается. И правда, почему друг посчитал лишним рассказать ему о своих отношениях? Так еще и избегать стал. – Потому что его это не касается. Скальпелем по груди. Надрез, удар по ребрам – и прямиком в сердце. А Чанель как всегда решил все за них обоих. И не потрудился даже посвятить Кенсу в свои планы. В этом он весь. «Что делаешь?» – ответом на сообщение Кенсу. «Лежу». «И как оно?» «Весело». «А ты на каком боку лежишь? Может, мне тоже попробовать, а то что-то грустно». Кенсу несколько раз перечитывает последнее предложение, пытаясь набраться смелости, и нажимает на заветную зеленую кнопку. – Привет, – спустя пару гудков слышится на том конце. – Где ты? Я не вижу тебя в зале. – На крыше. Мне стало скучно. – Мне подняться? – Как знаешь. Разговор окончен, Кенсу откидывает в сторону телефон и закрывает лицо руками. Почему это так сложно? – Слушай, – одновременно говорят Чанель и Кенсу, сидя рядом на диване и неожиданно поворачиваясь друг к другу лицами. Смеются оба. Неловко. – Ты первый. – Нет, ты! – Нет!.. Ну ладно, это глупо. Я начну, но ты только не злись сильно, Су, – Чанель спускается с дивана, садясь у ног Кенсу и беря того за руки. – Я… Я женюсь. На Сонен, – аккуратно, с перерывом в пару мгновений после каждого слова. Лицо Кенсу быстро меняет оттенок. До этого он улыбался, и весь его вид говорил о том, что он счастлив. Теперь же о приятном времяпрепровождении и речи быть не может. Он хочет плакать навзрыд, утешаясь оправданностью, и бить Чанеля кулаками в грудь, совсем как во второсортной дораме; кричать о подорванном доверии, старательно шуметь носом и непременно называть Чанеля лгуном. Но Кенсу хватает лишь на то, чтобы выдернуть свои руки из чужих и холодно, совсем без слез, зло прошептать: «Убирайся». В конце концов это его квартира, а Чанель гость и посмел ему замечательный вечер испортить. И именно тогда, когда Кенсу нашел в себе смелость признаться другу в глубоких и глупых чувствах. – Прошу тебя, прошу, Су, приходи через неделю в «Плазу», я буду ждать тебя. Я отправлю тебе все подробности в сообщении, прочитай обязательно и – пожалуйста-пожалуйста! – приезжай, – бесконечно повторяя слова просьбы, Чанель уходит. А Кенсу можно собирать по кусочкам. – Ты все-таки пришел, Су. Не представляешь, как я счастлив видеть тебя снова, – лежа рядом, на пыльной поверхности крыши, в белоснежной майке и нарядных брюках, Чанель шепчет на ухо. Его голос насквозь пропитан энтузиазмом. Кенсу ухмыляется, наконец-то понимая, зачем он пришел на этот чертов мальчишник: поставить точку в их с Чанелем недолепых недоотношениях. Но для начала – правда. Он заслуживает. – Как давно вы с Сонен снова стали встречаться? – Два месяца назад. Столкнулись случайно в торговом центре, вспомнили былые дни и поняли, что скучаем друг по другу. – И почему ты не рассказал? – голос Кенсу холодный и точно безучастный, он не взглянул на Чанеля ни разу. – Решил двух зайцев одним выстрелом убить? Не говори, что не знаешь о моих чувствах. – Знаю. Всегда знал, – с сожалением. Чанель немного молчит, прежде чем продолжить: – А помнишь, как мы познакомились? Я искал вокалиста в свою группу и услышал случайно, как ты поешь, позвал тебя с нами выступать. Ты еще рассмеялся над названием. Heavy Noise. Тогда мне это казалось крутым, а сейчас как вспомню – только твой смех на ум приходит. Действительно, глупо я придумал. – Seiren не лучше, – замечает Кенсу. – Верно. Ты прав, как всегда. И снова глубокая тишина: только стрекот инструментов в ресторане этажом ниже и мерное дыхание на двоих. – К чему ты начал этот разговор, Чанель? Я не понимаю. Хочешь извиниться – извинись. Не пытайся отвлечь меня воспоминаниями, – Кенсу злится пуще прежнего, потому что Чанель даже близко к правде не подобрался. Почему он промолчал о Сонен? – Пожалуйста, я просто хочу знать. Чанель, так это все было притворством? Ты ведь не любил меня никогда, но надеждами кормил, словно… Я был твоим запасным вариантом? Да или нет. И я уйду, забуду все, как будто мы никогда не дружили. «Нет, нет, нет!» – Чанель хочет кричать, уверяя Кенсу в том, что он все надумал, признаться честно, что «я люблю тебя». Но вместо этого он делает совсем как прежде, в школе: нависает над другом, вглядываясь тому в лицо. Легкая улыбка, Чанель обязан ее запомнить, с «Да, да, да!» на губах он подается вперед, сталкивая две вселенные. Невообразимое чувство. Они и прежде целовались, но все иначе, когда крадешь чужую улыбку. Теперь-то Чанель знает, что мир Кенсу горьковато-соленый.