Смола

Во рту металлический вкус крови, на губах остатки темной и густой кашицы грязи. Китнисс бежит. У нее уже нет никаких сил, дышать становится все сложнее и сложнее, но она продолжает бежать. Ветки бьют по лицу, она пытается хоть как-то закрываться руками. Остановиться не смеет. Остановится — умрет. У ее преследователя тяжелые шаги. И самое ужасное то, что ей никак не удается оторваться на приличное расстояние. Лес словно не заканчивается, она не знает, где спрятаться, где укрыться. Оружия нет. Нож она выронила где-то на поляне. Или еще где-то. Сама не помнит, если честно. Продолжает бежать лишь потому, что боится встретиться лицом к лицу с тем, кто преследует ее, загоняет до состояния дикого зверя. Ей страшно. Практически до паники. Кровь стучит в висках, и только один инстинкт: бежать. Беги и будешь жить. Остановишься — тебя убьют. Листвы перед лицом слишком много, она застилает обзор. А любые попытки отодвинуть ветки в сторону заканчиваются тем, что те хлещут ее по лицу. Рассекают кожу до крови. Снова и снова по одним и тем же местам. Китнисс терпит, зубы сжимает, надсадно дышит и бежит, бежит, бежит. До тех пор, пока собственные ноги не подводят. Она цепляется за какую-то корягу, за корень, за кочку — сама не знает; ветка ударила по глазу. На землю Китнисс падает тяжело, плашмя на грудь. И в мозгу стучит только одна мысль: «Попалась». Футболка, расстегнутая куртка, лицо, волосы, руки — все перепачкано в грязи. В этой мокрой от дождя земле. Она умудряется лишь приподнять голову и вдохнуть, как чужие руки резко разворачивают ее, укладывают на спину. Кто-то оказывается сверху на ней. Китнисс понимает, что ее попытки сбросить с себя другого трибута бесполезны. Она дергает ладонями до тех пор, пока ей не стискивают запястья. А женщина по щекам ее бьет. Наотмашь. До одури. До крови на лице. Понять, кто это, Китнисс не может. Мирта. Энобария. Все те, что когда-то были с ней на одной Арене, все они против нее. Загоняют, избивают. И непременно хотят убить. Она руки вырывает из чужих — цепких. И сама понять не может, откуда в ней вдруг столько энергии. Не люди, нет. Два зверя сцепляются в схватке. Ей удается скинуть другую с себя с попытки третьей. Прижать ногами к земле. Китнисс не понимает, что делает. Она держит противницу за горло, другой ладонью вытаскивает булыжник, вросший в землю. Ее бьют по лицу. Разбивая губу в который раз. Кровь струится по губам, по подбородку, стекает вниз по шее, смешивается с грязью. Месиво настоящее. А Китнисс не думает, инстинктами выживает. Не иначе. Камень в ее ладони тяжелый, чуть больше сжатого кулака. Без единого колебания она ударяет противницу булыжником по голове. А потом как кровавая пелена застилает. Она бьет по черепу, ломает его. Прикладывает всю свою силу. И в ушах стоит хруст. Глухие удары и хруст черепной коробки. Женщина под ней уже мертва, а Китнисс не может остановиться. Она бьет снова и снова. Снова и снова. Кроит череп, превращает голову в кровавое месиво. Мозги. Обломки костей. Кровь. Остановиться трудно. Весь камень испачкан в этой непонятной каше, весь кулак в ней. У Китнисс почти истерика, ее трясет, механические движения повторяются. До тех пор, пока вся правая половина черепа не превращена в густую жижу. Пока бить уже некуда. Можно раскроить и вторую половину головы, конечно. Но теперь вдруг охватывает паника. Раж уходит, кровавая пелена, застилающая разум, тоже уходит. Она отбрасывает камень в сторону резко и с неприкрытым отвращением. Вскакивает на ноги и смотрит на собственные труды. Это пугает. До одури. Она рукой тянется ко рту, чтобы его прикрыть. Но только ладонь достигает губ, как она резко ее одергивает. На пальцах остатки чужого мозга, следы бурой крови. Где-то словно вдалеке звучит выстрел пушки. Она убила, да. Пушка и должна была прозвучать, оповещая о смерти трибута. Но следует еще выстрел, и еще один, и еще один. Она пытается посчитать их, но в голове что-то шумит, мешает, не дает. Ей становится дурно. Мутит ужасно, хочется внутренности выблевать. Все до единого. А потом Китнисс снова переводит взгляд на труп. И начинает вопить нечеловеческим голосом. Пятится назад и не может заставить себя замолчать. Лежащий перед ней человек, мертвый человек, тот, кого она убила — Пит Мелларк. Просыпается Китнисс резко. Садится на кровати и воет. Воет раненным зверем, обхватывает колени руками и не может успокоиться. Эти кошмары когда-нибудь прикончат ее. Они настолько реальные, настолько настоящие, что просто отбросить их в сторону не получается. Наверное, она слишком громко кричит. Потому что издалека слышится чей-то торопливый шаг. Почти бег. Когда Китнисс поднимает глаза, то сталкивается взглядами с Мейсон. У Джоанны она живет последние несколько месяцев. И по утрам кричит в ее доме, заставляя переживать за себя. Хотя Джоанна постоянно делает вид, что ей нет никакого дела. Что она толстокожая и не умеет чувствовать. Китнисс знает, что умеет. Волосы у Джоанны отросли, но даже до плеч не достают пока. После событий в Капитолии она почему-то покрасила волосы в светлый цвет. Такая пергидрольная блондинка, что кажется, что волосы у нее все жженые. Тонкие и сухие. Только кажется. Но странно, Джоанне так тоже идет. Она садится на кровать рядом с Китнисс, так демонстративно выдыхает, как будто ее откровенно задолбало происходящее. А потом начинает говорить. И слова эти мало вяжутся с ее поведением: — Опять Арена, да? Заботится. Китнисс знает, что Джоанна никогда не признает и не скажет прямо, что заботится о ней. Но это действительно так. Иначе бы не настояла на переезде в Седьмой дистрикт. Не позволила спать в своей кровати. Оказалось, что Джоанна ужасная собственница: не любит, чтобы кто-то другой спал там, где привыкла спать она. Исключение почему-то сделала. И делает вот уже каждый день. Китнисс поднимает голову и согласно кивает. Она зашуганная до дикости. А Джоанна не такая. Даже после пыток Капитолия ерепенится, норов показывает. Теперь воды боится. Так сильно, что не может с собой ничего поделать. Китнисс знает, Китнисс видела, как ее с головой панические атаки охватывают каждый раз, когда неделя подходит к концу и необходимо принять душ. Да, теперь Джоанна соглашается соприкасаться с водой лишь один раз в неделю. И то с боем. Обычно все заканчивается тем, что Китнисс обтирает ее тело едва влажной губкой. У каждой из них свои страхи — спасибо, Капитолий, — и с ними бороться получается только благодаря друг другу. — Мне давно не снилась Арена, — признается Джоанна. А ладони ее ложатся на руки Китнисс. Привычно так, но все же как-то по-своему, без особых нежностей. — Мне все чаще снятся капитолийские пытки. Тоже приятного мало. У Китнисс глаза большие, напуганные. Она успокаивается медленно. Ладони у Мейсон холодные и шершавые. Только привычные и знакомые. Китнисс перехватывает ее руки в свои и замечает, как Джоанна в ответ уголком губ дергает. Она ведь такая дикая, неласковая совершенно. Только сказать, что в ней нет женщины, Китнисс не может. Есть. Женщина эта сильная, волевая. Ее ломали, но так и не сумели сломить. — Меня убьют, — хриплым ото сна голосом произносит Китнисс. — Меня убьют, Джоанна. За то, что я совершила. На лице Джоанны появляется усмешка. Презрительная. И до боли знакомая. Подобной усмешкой она одарила Китнисс при их первой встрече. Кто бы знал, что спустя три года все будет вот так. Они будут на тех местах, что сейчас. Джоанна два раза проводит по ладоням Китнисс, и та выпускает ее руки из своих. Как знак. — Тронут мою девочку — огребут топором по роже. Целуется Джоанна всегда грубо. Неожиданно и резко. Приникает своим ртом к губам Китнисс и как-то чересчур пошло причмокивает. А потом резко встает с кровати и замирает в дверном проеме. — Я серьезно, — говорит она. — Прекращай паниковать. Игры, Сноу, Коин, Арена, революция — это все в прошлом. Китнисс как-то замедленно кивает. Смотрит на Джоанну и не понимает, откуда в ней столько силы воли, откуда столько несгибаемого духа. На губах ухмылка бахвальская, короткие шорты еле ягодицы до конца прикрывают, а длинная растянутая майка оголяет часть груди и спереди, и по бокам. По ней и не скажешь, что в ее жизни было так много мяса. Она ведь убивать умеет. Научилась намного раньше, чем Китнисс. И вряд ли чувствует вину за то, что сделала. — Вставай, — спокойно говорит Джоанна и уходит. Каждое утро она пытается приготовить завтрак. И каждое утро сжигает его до черноты. Почти традиция, если подумать. Поэтому, когда Китнисс заходит на кухню, даже не удивляется горелому запаху. Она обычно просыпается от него. У раковины стоит Джоанна. В руках у нее сковорода, от которой вверх исходит темно-серый дымок. Она пытается соскрести под водой то, что некогда было яичницей. Раскроить череп она может, а вот приготовить завтрак… В этом она бесполезна. Горячая сковорода шипит под потоками холодной воды, а Джоанна матерится. В конце концов, ей надоедают собственные бессмысленные попытки отодрать от поверхности сгоревший завтрак, она оставляет все как есть. Выключает кран почти облегченно. А Китнисс стоит в дверном проеме, подпирает плечом косяк и мыслями где-то далеко. Могла бы она так же спокойно забыть о том, что навсегда изменило ее. Как бы она была тогда счастлива. У Джоанны все иначе. Но по ней тоже видно, что ее жизнь сложилась из множества неправильных и острых кусков. Джоанна садится на широкий подоконник и закуривает. Странно видеть ее курящей. Даже непривычно. Кровь на лице ей идет намного больше, чем табачный дым. Характеризует ее лучше, словно говорит о ее натуре. Но каждый пытается вытравить из себя Арену по-разному. Джоанна вытравляет табаком. И сама, если честно, не знает, помогает оно ей или нет. Только затягивается сильнее, тянет дым в самые легкие и задерживает там на какое-то время. И лишь после выпускает. Окно она не открывает. Смотрит на проливной дождь и ежится. Вода, вода, снова вода. Раньше она и не замечала, что вода окружает со всех сторон. А теперь как какая-то чумная пугается, дергается. Потому что тело все еще помнит каждый электрический разряд. Тело все помнит. И разумом она понимает, что теперь в воде нет ничего страшного, но поделать с собой ничего не может. Это сложнее, чем может показаться на первый взгляд. — Мне сегодня снился Пит, — подает голос Китнисс, чем привлекает внимание Джоанны. Мейсон сигарету тушит в пепельнице и многозначительно брови выгибает, повернув голову в сторону говорящей. Порой понять ее сложно, но с этим Китнисс смирилась. Они ведь обе теперь такие странные для мирных жителей. И жизни вязкие, а мысли такие тягучие и пахнут дурно. Китнисс кажется, что жизнь в Седьмом дистрикте как нельзя лучше подходит двум победителям Голодных Игр. — И что? — спрашивает Джоанна, как бы пытаясь вытянуть из Китнисс продолжение фразы. Но та лишь тяжело выдыхает, руки скрещивает и крепко к себе прижимает. Она делает несколько шагов в кухню и замирает. Не садится, не наливает себе чаю. Даже не говорит ничего про испорченный завтрак, не предлагает ничего приготовить. Этот день выпадает из ряда предыдущих. — Ты не думала, что все странно получается? — В каком смысле? — с долей недовольства произносит Джоанна. Ее пальцы снова тянутся к пачке сигарет и спичкам. Она прикуривает и затягивается. Колени к груди тянет и смотрит, чуть прищурившись. Все же в Джоанне Мейсон остался победитель Игр. Во взгляде, в поведении. От нее опасностью веет. У Китнисс взгляд уставший. Как будто она не только что встала, а не ложилась последние дня три вообще. Под глазами темные круги, серая радужка почти мутная. — Мне кажется, что мы врем сами себе… — Тогда мы обе заврались, — выплевывает Джоанна прямо посреди фразы Китнисс. — …ведь ты так и не отпустила Финника, а я так и не смирилась со смертью Пита. Эвердин не помнит, когда последний раз ловила такой тяжелый взгляд на себе. Будто ее уничтожить хочет. Джоанна делает затяжку и выпаливает, одновременно выдыхая дым: — Сколько раз я тебе повторяла, чтобы ты не говорила со мной о Финнике? Она злится. Это в каждом слове чувствуется, в каждом звуке. Китнисс осознает, что ее догадки были верны еще тогда. Между Джоанной и Финником и правда было что-то больше дружбы. И это отдается тупой болью где-то за грудиной. Ощутимо так. Больнее, чем смерть Пита, за которую она продолжает винить себя и только одну себя. Китнисс подходит к окну и открывает его, чтобы проветрить. Джоанна почти моментально соскакивает с подоконника и роняет на пол сигарету. Снова матерится. И недокуренная сигарета оказывается в пепельнице. Ее ладонь опять тянется к пачке, но Китнисс перехватывает ее пальцы и ловит ее взгляд. — Хватит. Не надо. В ответ Джоанна недовольно шипит, как дикая кошка, и выворачивает пальцы из ладони Китнисс. Ей не нравится, когда ей указывают. Она сразу становится такой колкой, грубой. В ней так мало человечного в такие моменты. Но она слушает, оставляет пачку сигарет лежать на подоконнике. Характер показывает, взбрыкивает. Фыркает, показывая свое недовольство, и уходит в комнату. А Китнисс стоит у распахнутого окна. Вдыхает влажный и такой прохладный воздух. Рядом с их домом растут ели и пахнут они совершенно по-особому. Свежестью, хвоей и смолой. Ей здесь нравится. На самом деле нравится. Тут намного лучше, чем в Двенадцатом, если подумать. Там слишком много ненужных воспоминаний и призраков прошлого. Она стоит так долго, слушает стук дождя по крыше, глухие удары воды о листву деревьев и о землю. Пока сзади ее не окликает Джоанна в своей обычной манере. — Куртку бери и поехали. Как-то заторможено Китнисс поворачивает голову и видит, что та уже полностью одета. На ней так много черной кожи: штаны, куртка. И все та же растянутая белая майка, только под ней все же есть лифчик. Такая Джоанна мало похожа на ту, что вытирала чужую кровь со своего лица тыльной стороной ладони, вытаскивая топор из чьего-то разрубленного тела. Только взгляд тот же. Хищный. — Мы разве собирались сегодня куда-то? — спрашивает Китнисс. — Надо Хеймитча навестить, а то совсем сопьется старик, — снисходительно замечает Джоанна. И правда. Они так давно не были у него. Вообще старались никуда не выезжать из Седьмого дистрикта, хотя теперь можно спокойно перемещаться из одного дистрикта в другой, не боясь властей. Наверное, все дело в том, что Китнисс не хочет возвращаться домой. Слишком много страхов осталось там. Она кидает взгляд еще раз за окно и поворачивается к Джоанне. — Мне казалось, ты боишься воды. На что та только фыркает: — Пришло время преодолевать страхи. Поехали.