Ничья

Как-то всё неправильно. Сама понимаю и несусь в то же пекло. Сижу за обеденным столом, время от времени смотрю в окно, да пью чай, обжигая губы кипятком. Надоело. Два месяца без движения. Рутина. Пит что-то пишет в своём блокноте. Молчит. Уверена, ему есть что сказать. Но он молчит. Резко поджимает губы. Приподнимает голову и смотрит туда же, куда и я. В одну точку. Чувствую тяжесть. Жду, когда Пит встанет, возьмёт в руки мольберт и уйдёт из дома в лес. Теперь я туда редко хожу. Как-то неуютно. Больше он. Рисует. А я пишу. Пишу. Пишу. Боясь хоть что-то забыть. И время стройными буквами ложится на белые листы. Вдыхаю терпкий горько-сладкий запах пряностей. Мне всё чаще приходит в голову мысль о том, что никому нельзя прожить несколько жизней. Я застряла в прошлом, как муха в янтаре. И тут в моём воображении рисуется картина. А что, если все были бы живы? Руки сами тянутся к бумаге и ручке. Пишу. Вывожу синими чернилами слова, рождая картину несуществующего мира. Отрекаюсь от реальности. Хочу забыться среди своей писанины. Понимаю, что принадлежу прошлому. Будущее и настоящее исчезли. Тихий звон часов оповещает о приближение вечера. Закусываю губу. Сижу на полу среди вороха листов целый день. Пит скоро придёт. А я всё сижу и смотрю в окно на заходящее солнце. Оно что-то поёт. Еле скрываю раздражение от этих звуков. Финник говорил, что мир не может измениться сразу, только мы сами можем изменить о нём мнение. В ушах звенит его голос. Вспоминаю бессонные ночи в Тринадцатом. Закрываю голову руками, прижимая к телу колени. Покачиваюсь. Сложно. Всё слишком сложно. Чувствую касание к горячей коже лёгкого летнего ветерка. Пит вернулся. Открыл окно. И я ему благодарна. Он берёт один из моих листов и вслух читает название. — Ничья, — пауза. — Почему ничья? Он опускается рядом со мной. Прямо на пол. Берёт в свои руки мои ладони. От него пахнет хвоей. Лесом. Краской. Его пальцы испачканы зелёным и голубым. На щеке разводы от угля. Не успел стереть. — Это о ком? Я молчу. Подвигаюсь вперёд и белым платком стираю чёрные следы. Зачем мне говорить ответ, если он прекрасно его знает. — Есть такие люди, — читает Пит. — Я часто встречала их в своей жизни. Мадж. Хеймитч. Гейл. Джоанна. И я. Мы были ничьи. Не принадлежали никому и никогда. Горды, упрямы, самоуверенны. Мы не искали утешение в других. Нет, терзая себя, каждый из нас добивался долгожданного забвения. Нам сложно строить отношения. Мы не умеем говорить незнакомым людям всё, что нас тревожит. Мы люди не слова, а дела. В душе я всегда завидовала Финнику, Энни… Питу. Они это могли. Они принадлежали кому-то или чему-то. Могли сказать, что прожили свою жизнь не зря. А мы нет. Мы замыкаемся в себе, в ледяном коконе, и источаем морозный холод. Мне кажется, что если бы я могла… Вырываю из его рук листок. Нельзя. Нет. Не отдам ему. Он не должен. Читать. — Если бы что? Смотрю в его глаза. Я знаю продолжение слово в слово. Не скажу. Отодвигаюсь от него. Назад. Пока не натыкаюсь спиной на что-то мягкое. И кто сюда поставил кресло? Пит хватает меня за голую щиколотку. — Китнисс, мы давно уже не дети, — тихий предупреждающий голос. — Почему ты молчишь второй месяц? Джо сказала, что я слетела с катушек неделю назад. Приезжала к нам. Хеймитч возится в саду. Сажает цветы. Поливает их из лейки. Часто прихожу к нему и сажусь на порог его дома. Наблюдаю за ним. Он мне рассказывает последние новости. И ему не нужно слышать меня. Мой голос. Питу это отчего-то важно. И я знаю почему. Он просто любит меня. Как и я… Но… Я ничья. До сих пор. Одинока в душе. Мне не нужно говорить. — Если не хочешь сказать мне это, то отдай хотя бы листок. Пожалуйста. Не надо. Пит устало опускает голову. Ложится на ковёр. — Тогда будем лежать вот так? Да, так. Пит начинает насвистывать тихую мелодию. Я складываю листок и незаметно кладу под кресло. Ложусь рядом с ним. Стираю краску с его ладоней и пальцев. Хочется спросить, что он рисовал. Наверное, лес. Пит сказал мне, что я ему его подарила. Когда же я это успела? Последние лучи солнца начинают меркнуть. Комната погружается в тёплые летние сумерки. Закрываю глаза. Чувствую, его пальцы медленно гладят мои руки. Зеваю. Вдыхаю его запах. Медленно сон окутывает меня. Тихий блаженный сон. Первый за несколько месяцев.

***

Просыпаюсь от поцелуев Пита. Его губы касаются моих щёк. Век. Лба. Когда он видит, что я проснулась, то притягивает меня к себе. — Глупая. Какая же ты глупая. Впервые за два месяца он целует мои губы. Рядом с собой вижу листок. В голове звучат слова: «…если бы я могла сказать Питу всё, что чувствую. Если бы я могла сказать ему, глядя в глаза, что люблю его. Но я слишком труслива. Слишком холодна. Я боюсь будущего. Боюсь неизвестности. Боюсь принадлежности к кому-то. Ничья — это приговор». — Ты прочитал? — Да. А ты заговорила. — Зачем? — Сколько можно прятаться в этом коконе, Китнисс? — Не знаю. Всю жизнь? — Слишком долго. Хватит. Я больше не могу. — Пит, но я не го… Он целует меня. Прижимает к себе. Стискивает в объятиях. — Я готов. Давно. Он обещал мне, оберегать нас. Он обещал мне, что я никогда не почувствую боль. Он обещал мне, что я никогда больше не буду одинока. И Пит сдержал обещание.