rhythm inside

— Я же говорил, док. Я был прав, а вы — хоть мне и чертовски жаль — нет. Чонгуку хотелось поразвлечься, всё, абсолютно всё между нами было не всерьёз. Намджун слушает. Он не старается записывать, потому что Тэхён наконец-то говорит, не умолкая, ему надо выговориться — пришёл тот момент. Блокнот с его именем, пометки на полях — бессмысленная трата времени. — И весь каламбур в том, док, что мы с ним из одного теста. Честное слово, я на сто процентов уверен, что через пару лет ему будет глубоко насрать на ветреные связи и однодневные отношения. Его, как пить дать, задавит ответственность и страх перед будущим, только будет уже поздно. И рядом не окажется никого путного, — Тэхён струшивает пепел в стеклянное блюдце, которое сам же принёс. Он продолжает игнорировать стерильные бахилы, но теперь не топчет ковёр, хотя всё также закидывает ноги в уличных ботинках прямо на подлокотник. — К двадцати мозг как-то по-другому начинает работать, — хмыкает он и утыкается носом в сгиб локтя, цельной струёй выпуская изо рта дым. — И кроме походов к левому чуваку в белом халате, — только без обид, док — ни черта не кажется правильным, ничегошеньки не видится способным расставить по местам беспорядок в голове. Секунд сорок Тэхён только курит; за закрытыми веками персональная трансляция рябящих каналов, сплошь и рядом поросшие плесенью дни. Он сдвигает руку за голову, и на тонкой ткани близ локтя видны два влажных промокших отпечатка. — Смысл жизни помещается на ладони, док, — говорит он приглушённо и гнусаво, зажатый собственными переживаниями, фобиями, видящий проблему во всём на свете. — Только всю жизнь можно потратить на его поиски. Намджун хочет сказать: “Окстись, парень, тебе всего двадцать. О чём ты, блядь, думаешь?” Только неправильно это, непрофессионально с его стороны.