Пидоры

- Старик тогда не рассказывал мне обо всем дерьме, которое обрушивается на твою голову в четырнадцать. Знаешь, когда тебе шесть, восемь, одиннадцать, то все выглядит по-другому, и тебя больше волнует, почему у паука восемь лапок, а у собаки – четыре, или как прыгать по лужам, чтобы потом не сильно ругали. И все кивают, радуются, мол, хороший какой мальчик, а в четырнадцать вдруг решают, что ты уже взрослый малый, тебе пора знать все, что ты либо уже давно знал, либо никогда не захотел бы узнать. О, взрослые, как тогда мне казалось, во многом просчитались. Да мне и сейчас так кажется, черт возьми! Неужели они думают, что если рассказывать ребенку обо всем постепенно, то у него рога вырастут, а лучше просто толкнуть его в казан с дерьмом и рассказывать с безопасного расстояния, как нужно плавать? - Оливер, ты слишком пьян. Хватит драматизировать! - А ты, Дэрил, вижу, достаточно трезв, чтобы выро... выговорить такое сложное слово! Дурак! Вот старик был мудрым человеком, да. Когда я подрался со своим лучшим другом из-за девчонки, знаешь, что он сказал? Девчонка твоя никудышная, раз за нее только двое парней друг другу морды бьют! – Оливер тряхнул длинными сальными волосами и рассмеялся истерическим, девичьим смехом. Вчера во время драки он потерял два передних зуба, поэтому смех получался с легким присвистом. Дэрил не стал напоминать, что он и был тем лучшим другом, и историю эту слышал сотню раз. – Девочка, говорил старик, должна быть такой, что из-за нее либо все мальчишки в округе дерутся, либо никто даже пикнуть не смеет, остальные же – так, на один вечер. - Пойдем, поймаем тебе такси. - Меня зовут Оливер Брук, мне сорок один, и сегодня годовщина смерти старика. Я еще недостаточно пьян, раз помню все эти вещи, так что закт… заткнись и закажи еще скотча! – на последнем слове Оливер слишком резко дернулся в сторону барной стойки, опрокинув пустые бутылки, стаканы и пепельницу. Крошечные крупинки пепла застряли в неровно подстриженной бороде, а тлеющий окурок обжег щеку. - Что ты, словно ребенок… – зашипел Дэрил, аккуратно стряхивая пепел, чем вызвал смех и несколько колких «сраные педики» от таких же «не слишком молодых, потрепанных дрянной жизнью малых». С Оливером они попадали в более неловкие ситуации, поэтому Дэрил оставил и то, и другое без внимания, но опасливо покосился на Оливера. Благо, тот был достаточно пьян, чтобы не слышать заветного слова «педики», которое действовало на него, словно распятие на пятнадцатилетнего сатаниста. Дэрил относился к этому спокойнее, ведь «мы же взрослые люди, Оливер, давай называть вещи своими именами». А Оливер иногда специально провоцировал драку, то хватая Дэрила за руку в людных местах, то называя его слащаво-приторным «дорогой» и неизменно бросаясь на кого-то, – а этот «кто-то» всегда находился – кто бросал в их сторону презрительное «пидор» или что-то из этого арсенала. Оливер считал, что он, безусловно, прав, ведь «педики, это те, что в блестках и в розовом, а куда мне, двухметровому мужику, сраные блестки?» - Пойдем, я уложу тебя спать. Мы могли бы дома выпить и помянуть твоего старика, зачем все это? – сокрушался Дэрил, пытаясь поднять Оливера со стула. Ему даже хотелось, чтобы Оливер услышал едкие насмешки с соседнего столика и поднял наконец-то свой зад, а там уже он как-нибудь растаскает дерущихся по разным углам. Безусловно, Оливеру сейчас бы не помешала хорошая встряска, но «поминать» он начал еще вчера, и теперь целоваться с парнем-без-передних-зубов было крайне неудобно. Вчера все началось, как и всегда, с дурацкого «пива мне и моему мальчику», брошенного Оливером бармену, на что последний ответил что-то типа «пидорам не наливаем» и сплюнул на пол. - Понимаешь, мы здесь говорим о толерантности и все такое, а где нахрен эта толерантность? Да, нас не отстреливают и не бросают в тюрьму, не заставляют лечиться, но пока я не смогу свободно держать тебя за руку и говорить в баре «налейте еще моему парню», ни о какой толерантности не может быть и речи, – бормотал тогда Оливер, пока Дэрил обрабатывал перекисью его раны. Его всегда тянуло на разговоры после драки и секса, и даже только что выбитые зубы не были помехой. Дэрил слушал, улыбался, немного грустно и горько, и понимал, за что влюбился в Оливера черт знает сколько лет назад. Когда ему наконец-то удалось стащить Оливера со стула и вышвырнуть его на свежий воздух, было далеко за полночь, и день скорби стал просто одним из десятка таких же дней. Оливер не позволял себе расклеиваться ни в какой другой день в году, предаваться воспоминанием и так безбожно пить, и Дэрил знал: будь у него важная встреча, контракт на миллионы долларов или рождение племянницы, он должен быть рядом с Оливером, иначе тот совсем расклеится. - Они приняли меня, когда я напялил шипы и кожу, когда начал ездить на байке со скоростью семьдесят миль в час, когда слушал хард-рок на полную катушку, когда возвращался пьяным среди ночи, но они не смогли принять то, что я целую парня. И если сейчас век свободных нравов, то нахуй вашу свободу! – орал Оливер, пока они дожидались под баром такси. Они знали друг друга лет с восьми, где-то в семнадцать осознали, что дерутся далеко не из-за девочек, и в тот день, когда с губ Дэрила впервые слетело скупое «нужен мне», Оливер потащил его к своим родителям и поставил перед фактом: парень мой, вместе будем. Тогда и зародился этот озлобленный монолог и пожелания свободе катиться к чертовой матери. Дэрил настолько привык к тому, что Оливер никогда ничего не скрывал ни от близких, ни от работодателей, ни от окружающих, называя это «хранить верность своим идеалам, или как-там у Сократа было», что уже и не представлял, как может быть по-другому. - Хэй, Оливер, такси уже здесь, поехали домой, – сказал Дэрил, поддерживая Оливера за плечи, чтобы тот не свалился в ближайшую лужу, и, подумав немного, добавил: - Пожалуйста, я устал. Каким бы пьяным, невменяемым или больным не был Оливер, едва заслышав, что Дэрилу плохо, он превращался в заботливую перепуганную мамочку, которая трясется над единственным ребенком. И сейчас, после долгих слезливых «ох, Дэрил, прости меня, я такая сволочь», когда Оливера все же удалось затолкать в такси, он навалился на Дэрила всеми двухсот двадцатью фунтами, и, прижавшись губами к уху, шептал: - Ох, прав был старик, никакая девчонка не стоит того, чтобы за нее драться, никакая девчонка не стоит того, чтобы потерять тебя. Дэрил матерился сквозь зубы, но не пытался стащить с себя Оливера, ведь ему тут как бы в любви признаются, как можно портить подобный момент. А дома можно ведь отыграться, и тоже так навалиться на Оливера, только при совершенно других обстоятельствах. Им было все равно, кто сверху, а кто снизу, поэтому во время секса сначала всегда было немного больно, и на утро соседи зло посматривали в их сторону. Оливер был шумным во всем и умел сочетать самые грязные ругательства с самыми нелепыми прозвищами. Иногда это звучало смешно, а иногда до жути бесило Дэрила, которому приходилось быть «затраханным пегасиком». Оливер всегда только отшучивался на просьбы Дэрила орать потише, но, когда на их дверях появилось маленькое, нацарапанное мелом «пидоры», Оливер подал в суд за оскорбление и вандализм, и, неизвестно как, выиграл дело. - Нам-то похеру, ведь мы есть друг у друга, а каково тем мальчишкам, которых пугает весь мир, у которых нет никого? – объяснял тогда Оливер, стаскивая галстук и рубашку, чтобы напялить выцвевшую футболку с Роллинг Стоунз. – И среди сотни тех, кого приняли, найдется хоть один затурканный подросток, которого поведут к психиатру, обязательно верующему, и заставят ненавидеть себя. И будут писать на его дверях оскорбления, и камнями выбивать стекла, потому что у любой свободы есть границы, хотим мы того или нет. И когда кто-то говорит, что границы отброшены, это значит, что они отброшены только для него, но не для окружающего мира. Дэрил вспоминал эту реплику особенно часто, ведь после нее Оливер долго обнимал его и прижимался губами к виску с особой нежностью и трепетом. И сейчас, посматривая на спящего пьяного Оливера, которого в любой момент может вырвать на сидение такси, на Оливера с длинными грязными волосами и без передних зубов, Дэрил понимал, как сильно ему повезло. Он вспоминал старика Оливера, единственного, кто похлопал его по плечу и сказал: «люби кого хочешь, а мне дай досмотреть хоккей. Да и вообще, пидоры – это те, кто затопил нашу квартиру на прошлой неделе, кто разбросал мусор по всей улице и раздавил котенка за углом, а какой из тебя пидор? Разве что это ты раздавил котенка». - Да, твой старик был чертовски прав, – пробормотал Дэрил, улыбаясь грустно и умиротворенно. Правая рука Оливера покоилась на груди Дэрила как раз там, где громче всего стучит сердце. – И ты чертовки прав, но что с того? 17.06.2015