Небо горит

Фонари гаснут, погружая улицы во тьму, — ночные чернила проливаются на город, и лишь Терминал, словно маячный прожектор, мигает несколько раз напоследок. Кагура замолкает на полуслове. Мгновение — и всё исчезает: пёстрые вывески, от которых рябит в глазах, довольное лицо Сого, напрашивающееся на болезненную встречу с ботинком, и даже шумные разговоры, крики и смех — вечерние спутники баров — неожиданно затихают. Мрак проглатывает Эдо. — Что произошло? — доносится удивлённый голос Сого. — Гин-чан так и не заплатил за свет, — объясняет Кагура. Тишина лопается: слышны чьи-то перешептывания, возмущённые восклицания, сопровождаемые звоном разбивающегося стекла, а затем раздаётся звук шагов, и хлопают двери. По коже Кагуры тем временем струится что-то теплое, проникает внутрь, расползается по телу и оседает непривычным ощущением умиротворения и безмятежности; Кагура поднимает голову, зная, что увидят её глаза в следующую секунду. Небо горит. — Постой, китайская эмигрантка, куда ты убега… — с непониманием начинает Сого, глядя на быстро удаляющуюся спину Кагуры, и бросается вслед, одержимый любопытством. Кагура не замечает, как расталкивает людей. Её ноги несут вперёд с такой скоростью, будто стремятся оторваться от погони, и Сого едва поспевает — мысль о том, что выносливость никогда не была его сильной стороной и следовало бы оседлать Садахару, приходит с запозданием; кварталы сменяют друг друга, а Кагура, не останавливаясь и не переводя дух, сворачивает в безымянные переулки, перепрыгивает через сточные трубы и тенью скользит по перекрёсткам. Кагуру тянет что-то неведомое, подсказывает верный путь. Инстинкт. Интуиция. Знание. За городской чертой находится раскидистый лес. Ветки бьют по лицу, колючки вонзаются в тонкую подошву обуви и царапают стопы, и потому, когда Кагура и Сого оказываются на небольшой поляне, кажется, словно они побывали в гуще войны. — Кагура… Ты… олимпийский… чемпион… в скоростном забеге… — выплёвывает слова Сого, сгибаясь пополам и забывая обо всех оскорблениях, тщательно подобранных во время преследования. Кагура не отвечает — лишь садится на траву и пристально смотрит вверх. Здесь полотно, сотканное из звёзд и полярного сияния, не такое эфемерное, как в Эдо. Красно-фиолетовые волны бродят по вершине Фудзиямы, жёлтые — спускаются в лощины, зеленые — клубятся, как дым, над густыми кронами. — Впервые вижу вживую, — задумчиво произносит Сого. — Тихая ночь, ару, — говорит Кагура, и Сого переводит взгляд с неба на неё. — Ято называют это тихой ночью. — Почему? Кагуре совершенно не хочется отвечать: её захватывает желание обратиться в неспешный поток мыслей, сознание успокаивается, воспоминания и чувства уходят, и оттого тратить столь волшебные минуты на Сого — непозволительная роскошь. — Наша планета находится в созвездии Фэй Лянь, названном в честь бога ветра, — Кагура протягивает руку вперёд и чертит в воздухе почти позабытые иероглифы, — в космической долине, где царят ураганы — невидимые, но ощутимые. Наше магнитное поле сильнее, чем у Земли, и то, что вы называете северным сиянием, несколько раз в год — в зависимости от ветра — покрывает нашу планету целиком. Разноцветная поволока закручивается в спираль, и корона застывает прямо над головой Кагуры. — Считается, что солнце и Ято ненавидят друг друга, но на самом деле это не так. Лучи падают вниз и взмывают ввысь. — Достигая нашей планеты, солнечный ветер порой приобретает аномальную скорость и становится смерчем, вызывая мощнейшую люминесценцию. Землян бы подобное убило, но у Ято всё наоборот: чем сильнее геомагнитные бури, тем лучше они себя чувствуют. — Чокнутые, — резюмирует Сого. — Тихая ночь — это время, когда зов крови притупляется, а то и вовсе пропадает, не давит на сердце, и Ято становятся обычными людьми, — говорит Кагура, поднимается, поворачивается к Сого. — Я родилась в одну из таких ночей. — Ты поэтому считаешь себя пацифисткой? — Во всяком случае, сейчас мне абсолютно не хочется тебя укокошить, ару, — пожимает плечами Кагура. — Веский аргумент, — ухмыляется Сого, не уверенный, что может гарантировать Кагуре то же. — Даже не знал, что у кровожадных китайцев с зонтиками существуют традиции. — Я и не сомневалась в том, что твои извилины не способны на мозговую деятельность, — ехидно бросает Кагура. Корона медленно рассеивается, и красочные полосы отступают к горам, обнажая звёзды. Кагура знает: идти за сиянием вновь бессмысленно, и, вопреки желанию, в груди потухает нечто тянущее, мечтательно-сладкое и приятное. Кагура провожает взглядом переливающееся марево — оптический мираж, напоминающий о далёких детских годах — и невольно вздыхает. — Солнечный ветер заблудился, ару, — улыбается она. Сого смотрит на неё и понимает, что Кагура, в которой таится безграничный космос, Кагура, рождённая за тысячи парсеков от Земли, незнакома ему и загадочна, Кагура — настоящее, никем не выдуманное инопланетное создание. — Видимо, он собирался поужинать астероидом, но заплутал и припёрся к нам. Я тоже что-то проголодалась, — озабоченно произносит Кагура, похлопывая себя по животу, и Сого, прощаясь со сгинувшим очарованием, думает, что если в Кагуре что-то и скрывается, то лишь вселенская тупость. — Предлагаю поесть за твой счёт, хотя твоей маленькой зарплаты наверняка не хватит даже на десерт. — Всех денег мира будет мало, чтобы прокормить такого термита, как ты, — отвечает Сого, вспоминая, в каком из карманов лежит пакетик со слабительным. Где-то вдалеке в цепких объятиях миража полыхает небо. Кагура не оборачивается, но из забвения восстаёт материнская песня, где буквы причудливо переплетаются и складываются в слова на давно канувшем в небытие языке Ято — у неё легкий мотив, но музыку не сыграют инструменты землян. Да только для того чтобы убаюкать зверя, не нужны ни колыбельные, ни солнечный ветер. Достаточно тихих ночей Эдо. Почти немых.