Пакетик сока

Дыхание скользило по коже, согревая и в тоже время посылая мурашек по телу. Поцелуи, едва прикасаясь, оставались едва ощутимыми следами, и на каждый хотелось отреагировать, выгнуться, вдохнуть поглубже раскалявшийся с каждой минутой воздух. — Киллуа, — прошептал голос, который Киллуа, казалось, больше не услышит. Ему хотелось отвечать, но желание тела пересиливало желание разума. — Киллуа, я так рад… Гон обнял его плечо, притянул ближе к себе, надавив ладонью между лопаток. Киллуа с легкостью поддался — только ему одному он позволял делать подобное. За пять с лишним лет, которые они думали друг о друге самое плохое, Киллуа так и не разучился доверять только Гону. Каллуто даже волновался, что Киллуа создал себе призрака, чтобы успокоить нервы и продолжать существовать, исполняя обязанности главы семьи убийц. Каллуто был в чем-то прав, вот только Киллуа не сходил с ума. Разве что чуть-чуть, в допустимых пределах. Он помнил, как сидел в комнате и к нему пришел Иллуми заключить сделку. Кажется, Киллуа выполнял заказ брата под его присмотром — воспоминания слишком смутные и едва ли остались в памяти. Все, что запомнилось — стены в темных разводах и кровь на собственных руках, а в зеркале — безумный оскал с острым, как бритва, взглядом. И бьющееся, постепенно утихавшее сердце, а в сознании одна единственная мысль «Я еще живой». Лишь убивая Киллуа чувствовал облегчение. Со временем, где-то через год или больше, необходимость убивать притупилась, сменившись равнодушием. Быть похожим на Иллуми не хотелось, поэтому Киллуа удерживал себя от пропасти безэмоциональности, лавировал по тонкой грани, не позволяя прошлому себя утащить и впиться в шею сгнившими клыками. Возможно, было бы лучше отдаться сразу, но Киллуа медлил, оттягивал момент до последнего. Отец, когда Киллуа сделали главой семьи, сжал его плечо после церемонии и сказал, что всегда знал, что его сын вернется домой, неважно где и с кем гулял. Потому что он убийца, и кровь сильнее чувств. Вот так вот кровь побеждает чувства. Киллуа вынужден был согласиться — кровь, неважно чья, будь то его собственная, или жертв, стирала красными разводами абсолютно все. — Я тоже, — прошептал Киллуа в самые губы Гону. — Я тоже рад, Гон. Поцелуй — скорый, рваный, порывистый, — передавал чувства между ними лучше всяких слов. Соскучились, забылись, потерялись за столько-то лет. Каждый из них не знал, что другой жив. И теперь сполна выхватывали друг у друга прикосновения вперемешку со стонами. Когда они встретились в коридоре, где Киллуа выбил все лампы, то сперва не узнали друг друга. Киллуа был сосредоточен на поисках жертвы и скором выполнении миссии. Никаких непредвиденных встреч, все рассчитано до минуты. И каково же было его удивление, когда по коже скользнула знакомая нэн. Он сперва подумал, что ему показалось, но человек, вышедший и смело осматривающий все пути прохождения, излучал несгибаемую волю и твердую уверенность защитить. Они успели обменяться несколькими ударами, пока Гон не узнал его. Надо же, Гон узнал его первым. Он отошел и медлил с ударом, поэтому осторожный вопрос прозвучал неуверенно в напряженной атмосфере: — Киллуа, это же ты? Это правда ты? Слова отбивались эхом в ушах с такой тоскливой надеждой, готовой разлететься на куски и испариться в тишине коридора навсегда, что Киллуа замер в нерешительности. Давно запечатанные чувства всколыхнулись где-то глубоко внутри. Голос он не узнал сразу, все же столько лет прошло, но вот глаза — глаза у Гона остались прежними, только вот огонек в них поблек. — Гон, — выдохнул осторожно Киллуа. И в этом выдохе Киллуа почувствовал давнюю тяжелую тоску, свалившуюся с задеревеневших плеч. Сердце пропустило несколько ударов: что, если это снова шутки подсознания и он разговаривает с призраком? Что, если Каллуто подмешал что-то в чай, чтобы Киллуа заснул без сновидений и кошмаров? Каллуто ведь больше всех волнуется, сидит под дверью своей комнаты, вслушивается в дыхание и звуки своего бумажного передатчика, незаметно спрятанного в складках одежды Киллуа, готовый прийти на помощь в любой момент. Каллуто не знал, что кошмары всегда приходили за несколько мгновений до сна, и наблюдали за каждым движением. У кошмаров были глаза Гона, и это было страшнее, чем собственные грехи и ошибки. Голос Биске каждый раз прокручивался в голове резко жалящими словами: «Однажды, ты бросишь Гона». Она оказалась права. Понимание вкручивалось ржавым гвоздем в сердце, застывая до момента, пока Киллуа не возвращался мыслями к дню, перечеркнувшему всю его жизнь и волю. Пустота от потери Гона и собственной вины все еще давила тяжелым камнем на плечи, нагибая и мешая подняться на ноги. — Ты… стал сильнее, — выдохнул Гон и улыбнулся так открыто и тепло, что Киллуа подался вперед и накрыл его улыбку своими губами. Он хотел ее впитать в себя, оставить внутри, запереть, чтобы она никогда не покидала его, запомнить. А потом они как-то оказались в комнате. Киллуа стягивал с Гона тяжелую и непривычную взгляду одежду. Он хотел побыстрее добраться до кожи, получить в который раз доказательство правдивости происходящего, сделать то, в чем себе отказывал с того времени как понял, что любит своего лучшего друга. Киллуа поцеловал горячую кожу шеи, провел пальцами по мускулистым плечам, вздымавшейся груди, задевая соски, надавил на живот и почувствовал ответный вздох-полустон. Ладонь огладила выступающие кубики пресса, двинулась вверх, по выступающим ребрам и мышцам, обратно к плечам. — Ты намного сильнее, — ответил Киллуа в перерывах между поцелуями. — Хочешь? — Еще бы. — Тогда не жди, ладно? Я тоже не хочу, чтобы это исчезло до того, как пойму, что все это моя фантазия, — сказал серьезно Гон. У них даже страхи совпадали, надо же. Киллуа потянулся к его лицу, поцеловал глубоко, проникая в рот языком. Раздвинул ноги, огладив крепкие накачанные бедра — Гон продолжал тренироваться, и Киллуа данный факт радовал. В живот уперся напряженный член, который Киллуа тут же обхватил рукой. На пробу несколько раз прошелся по всей длине, огладил подушечкой большого пальца головку, размазывая выступившую смазку. Гон стонал пока еще хрипло в рот, но его тело мгновенно отзывалось, требуя большего. Раньше Киллуа столько раз смотрел на Гона, и мечтал прикоснуться к его телу вот так, как сейчас: сперва пальцами, потом губами, языком. И когда, наконец, дорвался, то все желания выветрились из головы. Ничего, он еще успеет — никуда они друг от друга не денутся. Слишком долго были друг без друга: соскучились, изголодались. И обязательно укусить, чтобы почувствовать как тело под ним вздрагивает от неожиданной боли и зализать рану — метки не должны оставлять боль и заживать. Они должны забываться, но при этом выполнять свою задачу для окружающих, кто позариться на чужое. На Гоне ничего не было, что не могло не радовать, только несколько синяков и шрамы — какие-то свежие, какие-то давно зажившие и едва заметные, — часть из которых сходилась в одной точке. Избавив от бинтов правую руку, Киллуа склонился над толстым выступающим шрамом. Теплый язык коснулся шершавой неровной кожи, потянулся к руке, соединяясь попутно с другими шрамами. — Ты с ума сошел, — выдохнул Гон. Киллуа ненадолго прервался, чтобы ответить короткое «Давно». Он вылизывал обрубок зажившей руки, прикусывал кожу и чувствовал ответную реакцию — Гон вздрагивал, ерзал под ним, царапал спину между лопаток. Приятно, значит. Это хорошо. Он поднялся выше, поцеловал в висок, словно успокаивая. Сам Киллуа же не боялся, верно? Одно дело вырывать сердце из чужой груди, совсем другое то, что сейчас происходило. Подготавливать Гона даже было в чем-то забавно. Особенно наблюдать за его эмоциями и лицом. Пусть слюна и не обеспечивала достаточно легкого скольжения, но искать что-то более подходящее уже не было времени. Ну и пусть. Хотелось быстро, жестко, оставляя воспоминания из тянущей боли, вбивая в память вместе с движениями, запоминать каждый выдох и скольжение. И без сожалений. Нажалелись уже, хватит. Киллуа вошел, чувствуя сопротивление, и замер, давая Гону привыкнуть к себе. Больше всего хотелось рвануть вперед, сорваться на бешеной скорости и получить долгожданный оргазм. Также хотелось вбиваться в Гона, зная, что он все выдержит, и разодрать когтями его шрамы, чтобы впиться зубами. Киллуа подавил в себе инстинкты убийцы, прикусывая губу — желания не ко времени затуманили сознание. Но Киллуа знал, как с ними бороться. Темп ускорялся быстрее, чем следовал, но Гон не возражал. Ему нравилось, если судить по искусанным опухшим губам. Киллуа наклонился и коротко поцеловал. Гон извивался, стонал, жадно ловил воздух ртом и изредка бросал взгляды вниз, тут же зажмуриваясь. Киллуа двигался, словно чья-то нэн-способность вцепилась в шею и гнала вперед. Но быстро заканчивать Киллуа не хотел. Замедлившись, он подхватил Гона и перевернулся с ним на спину. Теперь Гон сидел на нем верхом. Кажется, ему такая поза даже больше понравилась — он сам мог двигаться и задавать темп. — Лучше, — одобрительно подтвердил Гон и наклонился к нему за коротким поцелуем, больше похожим на сорванное украдкой соприкосновение. Киллуа протянул ладони и огладил его бока, хищно выступающие острыми крыльями кости. Напряженный член дергался каждый раз, когда Гон опускался на его бедра, с каждым разом все ниже, быстрее, резче. Руку Гона Киллуа поймал за запястье, не разрешая прикасаться к члену. Он обхватил сам его член и сжал — лично хотел довести Гона до оргазма. Гон коротко кивнул, разрешая, и приподнялся, чтобы снова опуститься. Киллуа застонал. Боги, это было нечто. Колени, сжимавшие бедра, подавались вперед, терлись о кожу, отвлекая и добавляя новых ощущений, как и скользящий в ладони член. — Вот так, — добавил хрипло Гон. — В самый раз. В какой-то момент Киллуа потерялся в ощущениях: оргазм накрыл с головой, снося лавиной и лишая сил похлеще тренировок с нэн. Он только чувствовал липкие от спермы пальцы и Гона, обессиленно упавшего рядом. Несколько минут они приходили в себя, пытаясь отдышаться. Первый раз, быстрый секс и не озвученное признание. Возможно, позже они растянут удовольствие, но сейчас это было именно то, что нужно — сбросить напряжение, волнение последних лет, и забыться в объятиях друг друга. Понять, что все реально и они друг у друга есть. Ослабевшей рукой Гон обнимал его и довольно жмурился, словно в лицо ему светили солнечные лучи. Киллуа наматывал на палец выбившуюся прядь из хвоста Гона и тоже улыбался, зеркально отражая его улыбку — ему всегда было хорошо рядом с ним. — Пить хочу, — пожаловался Гон. — Если бы знал, что это так выматывает… — То что? — Все равно бы тебя завалил! — тут же ответил Гон с такой интонацией, словно это было очевидным. Киллуа усмехнулся — почти не изменился. Он поднялся и потянул Гона за собой. Маленькая кухня встретила темнотой и едва заметными очертаниями стола. Свет они не включали — оба прекрасно видели в темноте и чувствовали себя уютно. Киллуа едва поморщился от вспыхнувшего в холодильнике света, прищурил глаза и извлек пакет сока. Тут же сделал несколько жадных глотков, утоляя собственную жажду. Перед Гоном же поставил единственный стакан, заполненный наполовину. Гон как раз занял единственную табуретку, пытаясь на ней примоститься и не ерзать. Его вид, надломленный, но не сломленный, вселял уверенность, что все хорошо, как и говорил Гон. Но отсутствие правой руки нельзя было компенсировать своей жизнью. И все-таки Киллуа предал его. — Прости, это моя вина. Гон замер, вздохнул и улыбнулся, покачал головой. Он не отрывал взгляда от Киллуа, следил за каждым его движением, словно пытался запечатлеть навсегда в памяти каждую черточку. Они оба изменились, и Киллуа тоже хотел смотреть и смотреть на Гона, как делал это раньше украдкой. — Сам сглупил, — сказал Гон. — Поднимал плиту, думая, что ты под ней, не рассчитал немного возможностей и она придавила меня. Конечно, сперва было трудно все левой делать, но ничего, я уже привык. Киллуа прикусил губу, не давая чувствам вырваться на свободу. Ладонь непроизвольно сжалась в кулак. Из-за него Гон лишился руки к тому же. Киллуа так и не смог защитить его. Какой же он слабак. — Я рад, что с тобой все в порядке, Киллуа, — добавил Гон, секунду помедлив: — Рад, что ты цел. — О чем ты? Гон опустил взгляд в стакан, сжал его с силой, от чего побелели костяшки пальцев. — Ты меня всегда удерживал от необдуманных поступков, а тогда я поддался импульсу, забылся и сорвался. — Гон на секунду замолчал, возвращаясь в воспоминания. Сок заполнил стакан до краев, пролился на стол, но Гон не замечал, что не контролирует нэн. У Киллуа было так же — заговорив, всегда прокручивал в памяти моменты, забываясь и теряясь в ощущениях. Поэтому он не любил возвращаться в прошлое: оно трясиной затягивало и не отпускало. Бороться с ним было тяжелее, чем с Иллуми. И если в случае с Иллуми можно было использовать свои способности, то прошлому было все побоку. Киллуа ему всегда проигрывал. — Я думал… Все это время я думал, что моя последняя атака задела тебя и ты погиб, — продолжил взволнованно Гон. Он посмотрел на Киллуа, добавил с горечью и болью: — Думал, что собственными руками отнял твою жизнь, потому что ты не успел защититься. А когда не нашел тебя, не сумел справиться с собой… Меня даже привязывали к кровати, чтобы я не отправился на поиски твоего тела. Я ведь не верил до последнего. А они твердили, что я все там в радиусе нескольких сотен метров выжег. Киллуа приблизился к Гону, присел, дотрагиваясь до его колен, заглянул в глаза. Это было ново, то, что Гон обвинял себя в его смерти, что ему было так же больно и одиноко, он не находил себе места и не мог обрести спокойствие без прощения. Леорио и Курапика простили Гона, но разве могут слова тех, кого там не было, что-то изменить и успокоить? Никогда. — Я все это время думал, что предал тебя, оставив там, — прошептал едва слышно Киллуа то, что давно терзало. Гон прикусил уголок губ и Киллуа захотелось потянуться вверх, укусить за эту губу до крови, оставить свою метку. Глупые мысли, но такие человечные и собственнические, они согревали Киллуа. — Бросил, убегая. Киллуа помнил, как сердце выпрыгивало из груди, как сбивчивое дыхание ударяло в виски и глушило все звуки вокруг. И помнил свою последнюю мысль, еще до взрыва «Ты всегда справлялся, ничего не изменится, если я оставлю тебя». Он верил в силу Гона, поэтому и оставил его. — Знаешь, — Гон накрыл ладонью голову Киллуа, взлохматил его волосы. Киллуа только сейчас заметил на запястьях немного потемневшую огрубевшую кожу. Следы от той самой атаки, ударившей по самому Гону? — Я так рад, что ты не пострадал из-за меня. Рука это ничто в сравнении с твоей жизнью. И я… Киллуа не ожидал, что Гон наклонится и поцелует его. — И я, Гон, — перебил Киллуа шепотом. Они смотрели друг другу в глаза, соприкасаясь лбами. — Спасибо тебе. Задание? Черт с ним, этим заданием, потом можно позвонить Иллуми и сказать, чтобы убрал цель. Гон, живой и теплый, намного важнее какого-то там заказа, престижа семьи и крови убийц. — Теперь мы вместе? Гон уверенно кладет ладонь ему на плечо, придвигаясь ближе, на сколько позволял стул и близкий Киллуа. — Вместе, — согласился он и уточнил: — Как раньше? Он закинул ладони на плечи Гону, приподнялся и подался навстречу. Объятие не исчезло, лишь окрепло. Киллуа почувствовал теплое дыхание на затылке: — Разве может быть иначе? А потом они, не сдерживая чувств, заплакали, не стыдясь своей слабости. И слезы, копившиеся на самом дне души, смывались по щекам вместе с виной, поторапливая ее убраться из сознания, из самых темных уголков, оставляя место для чего-то более приятного и светлого.