Вырос, как на грех, на горе орех.

Вырос, Как на грех, На горе Орех. На орех Полез — На ребре Порез. А в зубах — Прореха, Всё — Из-за ореха! © Игорь Шандра, скороговорка.

— Дай, — бескомпромиссно сказала Луче. Череп подавился тем, что он так тщательно пережевывал, и из бумажного кулька высыпал на требовательно протянутую ладонь Босса три маленьких зернышка арахиса. Босс придирчиво рассмотрела добытое, затем закинула в рот и проглотила, наверное, даже не жуя. — Эм… Мне не жалко, конечно, но у нас в доме что, мораторий на орехи? — поинтересовался Череп. — Конфискация и штраф? Вайпер из своего угла хохотнула, пристукнув рукой по столу: — Это пункт тысяча сто тридцать девятый из устава нашей Железной Леди, как ты мог забыть! Он идет сразу после «Не-смейте-отвлекать-меня-во-время-тренировки» и «Я-предпочитаю-здоровую-пищу-на-завтрак». Лал Мирч прищурилась, справедливо расценив реплику как камешек в свой огород. — Молчала бы, денежный безнравственный мешочек, — отрезала она. — Девочки, не ссорьтесь, — заулыбалась резко подобревшая Луче, — мне просто хочется орешков. Любых. Я, знаете, никогда не любила орешки, а тут потянуло: и сладких кешью хочу, и горьких грецких, и маслянистых кедровых — ох, знали бы вы, какие вкусные настоящие сибирские кедровые орешки! Проходящий мимо гостиной, где и развернулись ореховые дебаты, Реборн, только нервно передернул плечами и ускорил шаг. — Чего это с ним? — не понял Череп. — А, так ты же на три дня уезжал и еще не в курсе, — весело ухмыльнулась Вайпер. — Эй, Реборн! Там на столе в вазочке… видишь? Отсыпь мне орешков, пожалуйста! Реборн резко затормозил, и в комнате повеяло зловещей ледяной аурой. — Я тебе, — четко, не оставляя недопониманий, проговорил лучший киллер, — сейчас самой на орехи так всыплю, что грызть будет нечем. Вайпер зашлась счастливым хохотом. Иногда, бывало, ее прорывало — вот прямо как сейчас — на всякие гадости и колкости, и она, откидывая свой невозмутимо-пофигистичный вид, начинала язвить направо и налево. В такие моменты остальные члены Семьи ее не любили особенно. Совсем не любить не могли — женщин, все-таки, не бьют, да и потом — Семья как-никак. — Ого, — присвистнул Череп, когда Реборн покинул пределы видимости и слышимости теплой компании. — У него что, аллергия на слово «орехи»? — Хуже, — пояснила уже успокоившаяся Вайпер, — у него аллергия на орехи. А Луче, вот незадача, на фоне беременности переметнулась на ореховую диету. Лучше бы солененькое ела, экономнее бы вышло. Так нет, на экзотику тянет… Вот Реборн позавчера салат с орехами-то и навернул. Потом еле откачали. — Я случайно, — печально вздохнула Луче. — А что, там, в вазочке, правда орешки?.. Произнесено это было с такой надеждой в голосе, что не только Вайпер стало стыдно за свою шутку, но и остальные почувствовали себя как минимум похитителями денег у сиротского приюта. — Нет, но ты не расстраивайся, — заверил Луче Череп. — Мы еще купим. Флешбек. Несколько дней назад. Скворец пропрыгал вдоль по ветке и взглянул внимательным черным глазом, похожим на мини-маслинку, вниз. Он, раздумывая, выбирал себе потенциального благодетеля, который бы накормил бедную голодную птичку чем-нибудь вкусненьким. Скворец остановил свой выбор на миловидной женщине (миловидные женщины кормят бедных птичек чаще всего), присмотрелся — и подавился свистом. В руках женщины была корзинка, из которой провокационно торчал кулек с семечками и орешками. Умная птица уселась поудобнее — на самую открытую ветку — и завела проникновенную песню. Солнце припекало, травка зеленела, Луче пела. Она вообще часто пела что-то, иногда — колыбельные, иногда — детские песенки, что наводило на мысль о ее богатом жизненном опыте по части общения с детьми. — Можно я ее пристрелю? — спросил Реборн. Колонелло поперхнулся семечками, которые до этого стянул из корзинки Луче и нагло лузгал, выбрасывая шкурки прямо на парковые дорожки, мотивируя это тем, что «органические вещества разлагаются быстро». Лал, которой давно хотелось врезать нерадивому ученику, но без повода как-то рука не поднималась, наконец-то нашла достойную причину и со всех сил шарахнула ему по спине. — Ты, кха-кха-а-а, — казалось, что удар причинил Колонелло куда больше страданий, чем семечка не в том горле, — сейчас что спросил? — Я спросил, можно я пристрелю эту певунью? — повторил Реборн, явно теряя запасы драгоценного терпения. — Реборн, я, конечно, понимаю, что ты сволочь последняя, — возмутился Верде, — но на женщин нельзя поднимать руку! — Особенно на беременных, — наставительно добавила Вайпер. — На любых! — поправил ее Колонелло, но тут же скосил глаза на своего тренера. — Почти любых. — Особенно на тех, кто добр к тебе, — поучающе добавил Фон. — На тех, с кем тебе еще жить! — хохотнул Череп, но как-то быстро затих под осуждающим взглядом Фона. Лал ничего не сказала, но ухмыльнулась очень красноречиво и кровожадно, обещая скорую расправу любому, кто попробует сделать что-то с Луче. — Каких к еб…реной фене женщин? — взорвался Реборн, обличительно указывая пистолетом — и когда достать-то успел! — на ветку с птицей. — Я про этого чертова дятла! — Это не дятел, — с неизменной китайской вежливостью подчеркнул Фон. — Это, видишь ли, скворец. Или для тебя, с похмелья, все сущие в этом мире немного дятлы, потому что задолбали? Фон вообще был злопамятным. Конечно, эта черта тщательно скрывалась и маскировалась, благо, доброты, терпения и всепрощения у него тоже имелось в избытке. Но в некоторые моменты она проявлялась очень отчетливо. Как вот, например, сейчас. Фон мог простить многое, но накануне Реборн, заявившись домой немного подвыпивши (сам мистер киллер называл это издержками профессии), случайно сломал дверь в комнату Фона, перепутав ее со своей. И если дверь была еще только четвертью беды, то смерть любимого кустика марихуаны, с любовью взращиваемого на подоконнике, Фон простить так и не смог. — А я не дятел! — радостно возвестила Луче, в два прыжка догоняя Реборна и обнимая его за шею. — Я буду белочкой! Реборн, ты будешь кормить меня орешками? Реборн, покорми меня орешками! Шварк! Кулек с неколотыми орехами был смачно и со всей дури приложен к дереву. Скворец испуганно вспорхнул, оглашая весь парк криками о злых, злых, жестоких людях, и улетел. Его обиженное ворчание стихло вдали. Реборн блаженно зажмурился и вернул непрезентабельные орехи притихшей и озадаченной немного Луче. — Два в одном, — пояснил он. — Орехов наколол, врага прогнал. Ты довольна, женщина? — Настоящий мужик, — подтвердил Фон, — пещерный. Моя к твоя приходить, женщина уносить, мамонт убить. Хохот семерых участников похода был слышен даже в другой части парка. — Похмелье — это зло, — с видом знатока покивал Верде. Реборн сдавленно прошипел сквозь зубы какие-то проклятия и прислонил голову к прохладной коре дерева. Легче, конечно, не становилось, зато тяжесть в висках можно было поделить с дубом пополам. — А главное, снять его — проще простого! — продолжал разглагольствовать Верде, казалось, совсем не замечая зловещей ауры Реборна. — Берешь, значит, С8Н10NO3… — Что берешь? — не понял Колонелло. — С8Н10NO3, — повторил Верде. — О черт, только не говори мне, что ты не знаешь! Дружное молчание было ему ответом. — Симптомы похмелья можно снять за десять минут, если выпить холодного зеленого чая, — доброжелательно поделился Фон. Реборн, которому тут же захотелось прохладного, освежающего, спасительного зеленого чая, мысленно пообещал себе непременно пристрелить при удобном случае — когда свидетелей не будет — этого чертового китайца, который ни за что бы это не сказал, если бы на сто процентов не был уверен: зеленый чай с собой Луче не взяла. Над словами, произнесенными Верде, лучший киллер предпочитал даже не задумываться. Череп хотел было тоже ввернуть что-нибудь эдакое, внеся тем самым свою лепту в копилку способов снятия похмелья, но тут же подавился невысказанными словами и тяжело вздохнул. То ли ему еще недоставало опыта, то ли качественно избавиться от симптомов похмелья у него ни разу не получилось. — У нас в армии все было проще, — ухмыльнулся Колонелло, закатывая глаза и, видимо, вспоминая что-то до безобразия приятное. — Ледяной душ с утра и пробежка по полигону. Как рукой все снимало! А еще бывало, знаете, просыпаешься с похмелья, а перед тобой — капитанские сапоги. Или не сапоги, — добавил он с улыбочкой и прошелся взглядом по подтянутой фигуре Лал. Лал вздернула бровь, всем своим видом подчеркивая наглую ложь со стороны Колонелло. — У меня не бывает похмелья, — пояснила она. — Я была разведчиком, нам по уставу напиваться не положено. Зато однажды я здорово повеселилась, использовав мощное антипохмельное средство на несчастном страдальце, перебравшем накануне. — О да, — нашел в себе силы позлорадствовать Реборн. Громко смеяться он не рисковал. — Если бы меня разбудили командирским рыком и приложили чем-нибудь тяжелым куда придется, я бы тоже мигом пришел в себя. — Правда, с того раза он больше не пил, — с разочарованием в голосе поделилась Лал, однако, тщательно пряча самодовольную улыбку и косясь украдкой на Колонелло. Вайпер демонстративно отвернулась. Все ожидали, что она вот-вот извлечет из воздуха волшебный пузырек с какой-то чудодействующей бурдой и предложит его всего за …дцать или …сят евро (Реборн, пожалуй, ждал с затаенной надеждой), но ничего не случилось. Видимо, в арсенале иллюзионистки не было припасено подобных трюков. — А я думаю, что орешки тоже здорово помогают, — поделилась Луче и задумчиво оценила вес пакетика, — но ты уверен, что тебе очень плохо? Я бы, конечно, поделилась с тобой орешками, но ты понимаешь, это же орешки… Реборн «искренне» поблагодарил за заботу и «мужественно» отказался от порции чудесного лекарства в пользу беременных. В его глазах отобразилось неимоверное облегчение. — А вообще, — хихикнула Луче, убедившись, что никто не спешит отнимать у нее орехи, — мне по молодости помогала минералка и таблетка аспирина. Вон там, в сумочке, должен был заваляться пакетик с лекарствами. И минералка тоже есть. Это, конечно, не орехи, но… — По молодости? — дернул бровью Череп, выражая общее недоумение. А Фон только с грустью вздохнул, разглядывая сосредоточенно копошащегося в вещах Реборна, будто обретшего второе дыхание. По его скромному мнению, убийца кустика марихуаны не должен был отделаться так легко. Вечером того же дня. Луче, вдоволь нагулявшись за день, и накушавшись орехов, на ужин явно вознамерилась приготовить что-то невероятное. — Моя мама, — со значением поведала она, мелко-мелко шинкуя морковку, — готовила просто божественно! Помнится, пришел к ней однажды один му… жчина. Свататься. Она у меня женщиной была красивой, видной, да еще вдовой. Так вот, пришел этот боров… Ой! Ну, он толстенький такой, был, смешной. Пришел он со своими дальноидущими планами: семью нашу присоединить к его… Он тоже какой-то там босс в десятом поколении был. Ну, а меня сдать в пансион, чтобы под ногами не мешалась. Мама ему ужин приготовила, все так здорово сделала, он трескал за обе щеки и нахваливал. Обо всем уже договорились, и он вечером домой уехал. А ночью ему плохо стало, так и помер, даже врач не успел до него дойти. Отравили! К нам сперва сунулись — а доказательств никаких не нашли. Мамочка-то моя, упокой ее душу Господь, умной была и очень талантливой… Все меня хвалила, что я в нее пошла. Даже жаль, что Череп уже уехал — пропустит мой ужин. Ну, да ничего не поделаешь — срочные дела какие-то… Луче смахнула нашинкованную морковку в булькающее варево и запела что-то жизнерадостное. Колонелло, крутящийся возле плиты в ожидании скорого ужина, сглотнул и, кажется, задумался, так ли он голоден. Но, как ни опасался Колонелло, ужин вышел поистине королевским. Луче, засыпанная комплиментами и похвалами, сидела, довольная, и чуть ли не светилась, как рождественская звезда. — Я немного поэкспериментировала, — щебетала она, — но все получилось! Так здорово, так здорово! Вы кушайте, кушайте, и вот эту картошечку, пожалуйста, попробуйте, и вот этот салатик! Реборн, тоже неимоверно счастливый и полностью излеченный от похмелья, как раз уплетал тот самый салат. — Женщина, я готов взять тебя в жены, если ты будешь готовить так мне каждый день! — наконец изрек он. В устах Реборна желание жениться на ком-то, в силу его полигамного характера, можно было считать наивысшим комплиментом. Даже больше — обожествлением. — Ой, — хихикнула Луче, — мне замуж-то еще рано. Я — девушка молодая! Реборн хотел было добавить что-то еще, но внезапно подавился салатом, захрипел и пошел пятнами. — Там… — выговорил он, с трудом ворочая языком, — там были… оре-е-ехи?! — А, у него на них же аллергия, — как-то запоздало вспомнил Колонелло. — Так вот чего он все отказывался-то… В поднявшейся суете и круговерти, когда все повскакивали с мест и рванули на помощь к страдальцу, никто так и не заметил, что Фон остался сидеть за столом. Он положил себе на тарелку еще немного орехового салата и с видом аристократа отпил из фужера компот. Ничего крепче Луче на стол не выставила, мотивируя это тем, что ей пить нельзя, а без нее — тоже нельзя. Теперь его почивший кустик марихуаны, мир его маленьким листочкам, был полностью отомщен. Конец флешбека. Луче-таки добралась до вазочки и теперь задумчиво водила пальцем по ее хрустальным краям, будто ожидала, что орехи появятся в ней сами собой. — Да не переживай ты так, — подбодрила ее Лал, — завтра отправлю Колонелло в город. Пусть притащит тебе столько орехов, сколько сможет унести. На весь год хватит! Луче зажмурилась, видимо, предвкушая пиршество, провела языком по губам и… неожиданно замерла. — Это… — неуверенно сказала она, — это… Я больше не хочу орехов. — Ну, слава Всевышнему, — тихо пробормотала Вайпер, закатывая глаза. — Успокоилась, разорительница годового бюджета? — Я хочу, — продолжила Луче, — фейху… фейхо… фейхуа? Или фейхую? Вайпер, как правильно? — Правильно хотеть картошки! — рявкнула Вайпер, со злости зашедшаяся пятнами не хуже, чем Реборн накануне. — Где мы тебе денег найдем на твою фейхую? Ты хоть знаешь, сколько она стоит?! — Фейхоа, — поправила педантичная Лал Мирч. — Да хоть фей**йня! — замысловато выругалась Вайпер. Череп сочувственно похлопал иллюзионистку по плечу: — Тебе остается только надеяться, — хохотнул он, — что у Реборна и на эту фейхую будет аллергия! — Я. Все. Слышал, — раздалось весомое и очень убийственное от двери. Великий и ужасный киллер, видимо, что-то забывший в доме, на беду Черепа как раз возвращался назад, и теперь, охаянный каким-то там каскадеришкой, был очень зол. Очень, Очень Зол. — Беги, — прошептала Луче, и тут же все пришло в движение: Череп дунул куда-то наверх, Реборн, доставший уже пистолет, тенью метнулся за ним. Они взлетели по лестнице на второй этаж и пропали из виду. Спустя еще пару секунд раздался неимоверный грохот, будто кто-то влетел в первую попавшуюся комнату и захлопнул за собой дверь. Следом раздались выстрелы, а потом… — Моя дверь! — послышался со второго этажа полный отчаяния вопль всегда такого уравновешенного Фона. — Моя дверь, которую я только что починил! Почему, как, за что, Великое Дао?! — Надеюсь, ребята не слишком расшалились, и его кустик конопли не постигнет участь кустика марихуаны, — грустно сказала Луче, которая, как всегда, была в курсе всех, даже незначительных событий, происходящих в ее особняке. Она все-таки была очень чуткой женщиной.