Хрупкие

Люди хрупкие, и Бамблби следовало бы об этом помнить. Это произошло, когда он дожидался Рафа у школы. К нему подошел мальчик лет десяти, одетый в джинсовый комбинезон и забавную синюю кепку. Улыбка у него была от уха до уха, а глаза широко распахнуты. Сначала Би не придал этому особого значения: много кто в восхищении вот так на него таращился, что говорить и мальчишках. А потом он заметил кое-что — что-то, что заставило его занервничать. Мальчик не гладил гладкий, играющий бликами на солнце металл. Не осматривал. Не ходил вокруг, как все остальные. Он смотрел прямо в лобовое стекло, неотрывно, все так же улыбаясь и тараща вовсе не улыбающиеся глаза куда-то сквозь, как если бы знал, что внутри кто-то есть или, что хуже, нет совершенно никого. Бамблби, видавшему порой ужасные вещи, отвратительные вещи, стало очень не по себе. А минут через пять мальчик ушел: просто повернулся и потопал прочь, неловко качаясь из стороны в сторону, как пингвиненок. Бамблби сам не знал, почему обрадовался настолько сильно. Почему почувствовал облегчение только лишь от того, что его маленький друг не застал этого мальчика, задержавшись ненадолго после уроков. Рафаэль сел на переднее сидение и уже пристегнулся, а Бамблби все не трогался с места. — Все в порядке, Би? Все в порядке, ответил он, делая задний ход и помимо воли посматривая на угол школы, за которым исчез тот мальчик. Все в порядке, Раф. А вечером Бамблби, преследуемый слишком жутким для ребенка взглядом, не выдержал, подошел к Ретчету и рассказал о случившемся гораздо взволнованней, чем ему хотелось бы. Медик лишь мрачно кивнул, хмурясь как-то по-особому сердито. — Полагаю, мальчик страдает неким психическим расстройством, — сказал он наконец, деликатно огибая вопрос о том, почему Бамблби это так тревожит. — Люди, Бамблби, вообще очень предрасположены к различного вида недугам. Обычная простуда, например, может обернуться куда более серьезным заболеванием... Бамблби обеспокоенно кивнул, посчитав крайне несправедливым то, что и беззащитные, маленькие дети могут страдать наравне со взрослыми. Люди очень хрупкие. Именно поэтому после непосредственного контакта Рафа с губительным для человека Темным энергоном, а в довесок к нему и с обычным все закрутилось с новой, куда более мощной силой. Бамблби надеялся: обойдется. Ведь Рафаэль уже умирал, ему уже было больно, а они спасли его. Они его спасли, такого маленького, дрожащего, но отчаянно борющегося за жизнь — разве это не было чудом? А потом кошмар повторился вновь, словно кто-то решил, что тех страданий оказалось недостаточно. Первое, что изменилось, был взгляд. Что-то поселилось в нем — по-другому не скажешь. Поселилось и притихло там, в глубине, как неведомая тварь под лестницей, превращая любознательный блеск, живой энтузиазм, все то, что привык видеть Бамблби в глазах Рафаэля, в темную, болезненную, сухую пустоту. Уже тогда ему — да и всем остальным тоже — следовало понять, что все начинается сначала. Это как музыкальная шкатулка с заводным ключиком, только, в отличие от шкатулки, в этом не было ничего хорошего. Раф стал меньше говорить. Стал тише и незаметнее, походя на тень себя прежнего. И его улыбка — Бамблби считал ее самой искренней, но то было раньше. Сейчас он скорее убеждал себя в этом. Позже Раф перестал быть просто рядом, попросив не встречать его после школы больше, — и только тогда Бамблби допустил жуткую мысль, что все куда серьезнее и он, возможно, опоздал. — Нет, Би, сегодня меня не нужно забирать. — Нет, Би, прости, я сегодня не могу. — Нет, Би, просто в школе задают навалом, много дел, не волнуйся, все хорошо. Все в порядке. "Все в порядке", — произнес слабый голос, и Бамблби понял, что у Рафа "все в порядке" точно так же, как у него самого было "все в порядке", когда он увидел того мальчика в комбинезоне и синей кепке. Праймус, что-то происходило, и он не знал что. Никто ничего не знал. Никто ничего не понимал. Джек с Мико только разводили руками и неуверенно переглядывались, временами кидая виноватые взгляды на Бамблби, и он осознал: они что-то знают, но давить бесполезно. Они дали Рафаэлю обещание не выдавать его тайну — и они не выдадут. Сам Би бы ни за что не выдал. Поэтому на следующий день он подъехал к школе, никому ничего не сказав, не понимая, что будет делать и зачем, ни о чем толком не думая. Бамблби просто приехал, снедаемый непонятным страхом за Рафа, а когда тот вышел из-за школьных дверей, то едва удержался от яростного порыва трансформироваться и подбежать к нему. Укол ужаса, перемежающийся с ненавистью к себе, — Бамблби уже чувствовал нечто похожее. Рафаэль в буквальном смысле растаял: осунулся и сгорбился. Его стало настолько мало, что Би на секунду заподозрил, что у него не все в порядке с оптикой. Из машины, стоящей рядом, вышла женщина и поспешила мальчику на помощь, поддержав его за руку. Мама Рафаэля, точно. Бамблби на удивление хорошо запомнил лица из фотоальбома, который его маленький друг однажды притащил тайком на базу. Проходя совсем рядом, Раф увидел его и, испуганно вытаращив глаза, едва заметно помотал головой. Не надо, Би. Но, когда их машина тронулась с места, Бамблби поехал следом, и это было самое большее, что он мог сделать сейчас. Направлялись они не к дому, Би понял сразу. Раф не едет домой, потому что болен — и болен серьезно. Праймус, он должен был догадаться раньше, раньше, раньше!.. Однако Би осознал, что ошибся, едва завидев белые стены неприветливого, мрачного здания, в котором стоял не самый лучший на свете запах. Рафаэль был не просто серьезно болен. Он был неизлечимо болен. С этого момента дни стали вязкими, поглощая Бамблби, как вонючая трясина. Он ничего никому не рассказал, отчасти потому, что не находил в себе для этого сил. А позже эта необходимость и вовсе отпала. Через неделю Джун привезла Рафаэля на базу, и Би тут же упал перед машиной на колени, нетерпеливо заглядывая в лобовое стекло. Мальчик с улыбкой помахал ему. Тем временем Джун вытащила из багажника кресло, разложила его и, подкатив к дверце, помогла Рафаэлю выбраться и сесть. На базе повисла гнетущая тишина, та тишина, от которой вскипал процессор. Раф разглядывал всех с улыбкой. На его похудевшем лице и без того большие глаза казались еще больше, а под ними залегли темные круги. И у него совсем не было волос. Совсем. Смотря на него, Бамблби не мог вспомнить, ненавидел ли он себя когда-нибудь так же сильно, как ненавидел сейчас. Наконец Раф заговорил — и всем пришлось сделаться еще тише: до того ослаб его голос. Лейкемия, вот что он сказал. У него обнаружили лейкемию, но главное для Бамблби было вовсе не это. — В около 80% случаев она лечится, — пробормотал Рафаэль и виновато насупился. — Я вхожу в оставшиеся 20%. Бамблби не слышал, что говорили остальные. Какая теперь разница? Никакие слова не восполнят Рафу утекающую сквозь пальцы жизнь, никакая жалость не обратит время вспять. Через минут десять все разошлись по базе, учтиво оставив их вдвоем. Бамблби склонился к нему и беспомощно покачал головой: — Прости меня. Пожалуйста, прости меня, я не хотел, чтобы все так вышло. Раф слабо вздохнул, протянул руку к его фейсплету и ласково погладил. — Ты не виноват, Би. Никто не виноват. Чушь. На следующий день, когда переполняющая Бамблби злость начала показывать клыки, Арси подошла и сказала, что понимает, понимает все до последнего, но Бамблби знал: это вовсе не так. Ни один из ее напарников не погиб по ее вине, что бы она там ни говорила, как бы ни убивалась и ни убеждала себя изо дня в день. В том, что произошло с Рафаэлем, была его и только его вина, и он не смел это отрицать. Если бы только он не ворвался в его мерный ход жизни со своей войной, со своей болью, с Мегатроном, накачавшимся кровью Юникрона. Если бы только... Самое ужасное — Бамблби не мог сделать совершенно ничего. Куда легче, когда ты способен хоть на что-то повлиять, хоть чем-то пожертвовать, хоть как-то принести пользу. О, если бы его жизнь была способна облегчить боль Рафаэля, увеличить его шансы выжить или даже полностью исцелить, Бамблби не раздумывал бы ни секунды. Но его жизнь не имела никакой ценности. Она абсолютно ничего не значила. Он не мог быть даже просто рядом, лишь изредка останавливаясь у дома Рафаэля, в котором поселилась до страшного мертвая тишина. Бамблби чаще обычного вспоминал фильмы о роботах, которые они с Рафаэлем охотно смотрели, и жалел, что не был похож на эти запрограммированные машины. Возможно, все дело в том, что у них не было души, не было... Искры, хотя бы ее аналога. Или же у них не было такого друга, как Рафаэль, который болел лейкемией. Наверняка Бамблби знать не мог. Раньше бесчувственность роботов возмущала. А сейчас не вызывала ничего, кроме отчаяния и черной, черной зависти, вздымающейся внутри болезненным роем: разве это справедливо — чувствовать, когда такое случается? Разве справедливо чувствовать, когда на Свете существует такая боль? Бамблби знал: глупо сердиться на докторов, продлевающих Рафу жизнь, глупо злиться на Ретчета, который уж точно ничего не мог поделать и уж точно не был ни в чем виноват. Он знал это, и вся его злость, вся ненависть сбивалась в один общий рой скраплетов и грызла его изнутри. Если кто-то и был виноват и заслуживал ненависти, то только он один. Однажды Бамблби удалось выцепить Рафаэля из дома: тот сказал матери, что друзья хотят его видеть, и ведь не соврал. Би увез его подальше от перекрестков, светофоров и приземистых домов, увез в пустынную даль Джаспера — это большее, на что согласился Рафаэль. Никаких других городов. Никаких других штатов. Никаких других стран. — Ведь мы с тобой встретились именно здесь, — сказал он и расслабленно откинулся на спинку сиденья. Бамблби ехал неторопливо, растягивая время, смакуя близость Рафа, как самое ценное, что у него было, и остановился лишь под вечер у края крутого склона. Едва мальчик выбрался из машины, как Би трансформировался и осторожно его подхватил. Они наблюдали, как солнце лениво скрывается за горизонтом, окрашивая небо в оранжевые и алые оттенки. Красиво. Но недостаточно красиво для мальчика, который умрет в двенадцать. Бамблби виновато опустил голову, жалея, что его голосовой модуль поврежден. Если бы он только мог кричать, то кричал бы. Кричал и не останавливался, потому что крик — Би хорошо это помнил — был способен притупить боль. — Прости меня, — попробовал он еще раз. Пробибикал. — Ты ни в чем не виноват, Би. Рафаэль улыбнулся ему — и заплакал, как если бы он знал, что через неделю Бамблби приедет ночью на кладбище, когда сторож видит десятый сон, и осторожно пройдет к новенькому могильному камню. На нем будет высечено его имя. Би опустится у свежей могилы на колени, а потом свернется калачиком, трогая большим пальцем теплую землю. Ему мало места здесь, но это не имеет никакого значения. Люди — очень хрупкие существа. И Бамблби уж точно не виноват в том, что он ничего не может с этим поделать.