Тише

Тише. Не любит лишних глаз и звуков Колдовство. Мастер, «Сын камня»

Этот миг Хироми любит больше всего. То самое неуловимое мгновение, когда тепло прикосновений, пробираясь к самому сердцу, обжигает прохладное нутро, разгоняет привычный налет спокойствия, а потом – мягко, будто круги на воде от неосторожно брошенного камня, бежит по венам до самых кончиков пальцев. Словно по волшебству, исчезает все: острые улицы города, цепкие взгляды друзей, ответственность, непосильным грузом обрушившаяся на плечи; остаются только пальцы, решительно обхватывающие затылок, только жажда объятий, только необходимость обладать. Жесты, изломанные от волнения, спешные и слишком резкие, словно он – вор, крадущий чужое в полумраке собственного дома: схватить, рывком притягивая ближе, жадно смять послушно приоткрытые губы, подцепить дрожащими пальцами пуговицу брюк. И, наконец, удовлетворенно ухмыльнуться в губы, услышав первый судорожный вздох, шумный и прерывистый, как беззвучный стон. Каждый раз – новые грани, будто умелый ювелир вглядывается в хрустальные прожилки янтаря. Хироми изучает Акки, как драгоценность: бережно осматривает, пробует наощупь, гладит, стряхивая воображаемые пылинки со своего сокровища. Дыхание неизменно перехватывает от жадности и ревности; пылкая юношеская страсть не знает меры и границ. Он многое хотел бы рассказать: о том, как ярость затуманивает рассудок всякий раз, когда нежный взгляд Акки достается не ему; о том, как до боли в пальцах хочется держать в объятиях и не выпускать, никогда и ни за что; о том, как сердце немеет, становится невесомым и ослабевшим в груди, когда он улыбается. Но Хироми кажется, что любое неосторожное слово разом разрушит колдовскую тишину, в которой они безоговорочно доверяют друг другу. Исчезнет податливость и мягкость движений, прояснится затуманенный желанием взгляд. Нет, необходимы бури, водовороты и туманы, их только потом, насытившись, можно будет превратить в слова. Если в них появится нужда. Если они будут уместны. Если они не станут лишними в переплетенье чувств. В тусклом лунном свете, кажется, превращающем все в ломкое, тонкое, стеклянное, волосы Акки видятся расплавленным золотом на неестественно белых простынях. И Хироми вздыхает, цепляясь за мелькнувшую шальную мысль: «Золото. Золото Рейна». Старая сказка о проклятом сокровище, дарующем своему господину несметные богатства, а вместе с ними – скорую погибель, кажется ему необычайно подходящей Акки. Что ж, он, подобно всемогущему Зигфриду, готов бросить вызов целому миру, готов приручить золото речного божества, приносящее хозяину счастье, и в придачу – неминуемую смерть. Чужие ладони слишком медленно, слишком бережно скользят по спине, и Хироми почти чувствует, как мягкие губы кривятся, пока их обладатель оглаживает рваные шрамы. - Больно? Не в силах сдержаться, Хироми хрипло, едва слышно смеется, будто крошит сахар. Невесомо ласкает пальцами горячую шею Акки, пытаясь, кажется, успокоить без слов. - Не глупи, Акки. Раны давно зажили, - шепчет, в страхе разбить замерший, остекленевший мир. Мир единственной комнаты, залитой прозрачными водами холодного лунного света. Смущенно потупившись, Акки отводит виноватый взгляд. Словно провинившийся щенок, разом сжавшийся, опустивший уши к самой макушке. - Хироми, я хотел… Нет, не хотел. Настойчивый, чувственный и тягучий, как патока, поцелуй – вот то, что сейчас нужно. Хироми действует, не дожидаясь, когда вселенная снова придет в движение. - Тише, - едва слышное дыхание в губы. Тише. Не разрушай ночного колдовства.