клуб самоубийц

Бьются пополам, на куски по адресам. Голова, и пуля в каждый обрез. И ты в петлю уже залез. Не скучай, повиси… Это сэр Энди Хайд, а я с ним, Собаки уже подняли лай, Ты сразу в ад, а я сразу в рай. Goodbye, ты сразу в ад, а я сразу в рай. Goodbye…

Сколько было провальных миссий, сколько было заданий, за которые никто не решался браться, сколько раз мы вылезали живыми из ада, видимо, пришла пора и нам облажаться. Я слышу меланхоличный голос: — Мы сделали главное, устранили лидеров. Но нас двоих явно мало для полной зачистки. Уходите. Прикро~ю. У меня осталось три верных стальных лезвия, два кидаю наотмашь, одно оставляю в кармане, как и прежде не доверяю пистолетам и прочей механической дряни. Отступление похоже на позорное бегство, обстоятельства душат, но подыхать рядом с плебеями тоже как–то не интересно. Снайперы мажут, пока со мной еще рядом удача, а внутри здания рокот пулеметной очереди. Фран, пару минут продержись один, я только подгоню тачку. Только не умирай так глупо, я слишком привык работать в паре. Валишься на сиденье рядом и сразу меняешь обойму; я гоню, выжимая из машины предельную скорость и даже немного больше пожалуй, а ты педантично устраняешь погоню, высовываясь из окна по пояс. Не обращаешь внимания, на то, как пули летят в ответку, царапают лицо и рвут куртку. Вновь меняешь обойму и вновь стреляешь, а я смотрю на дорогу, но боковым зрением замечаю, как шальная пуля прошивает твое тело насквозь, где-то в районе почки и как красиво ветер развевает твои противоестественно яркие волосы. Ты как всегда удачно стреляешь по шинам. Я так привык, что ты прикрываешь мне спину и впервые меня коробит от вида крови. Ведь ты не можешь истекать кровью, не можешь так просто пачкать машину и форму, это совсем не вяжется с твоим привычным образом. И к тому же, тебе совсем не идет красный.

Джекил и Хайд телеграфируют всем: Идет охота за мной, идет охота за ним. Джекил и Хайд — мы клуб самоубийц. Когда нас вздернут, сотри... Улыбки с наших милых лиц…

Машины преследования уверенно сходят с трассы одна за одной, последняя летит в кювет на бешеной скорости. У нас теперь есть, по крайней мере, полчаса, пока они будут менять шины и разгребать кучу покойников. Снимаешь форменную куртку, как всегда аккуратно складываешь и дрожащими руками кидаешь на заднее сиденье, оставаясь в безразмерной черной майке, пропитанной бурой жидкостью с правого бока. Немного нервно роешься в бардачке в поисках бинта, на пол валятся какие-то мятые счета и зеленые банкноты, мои конфеты и запасные обоймы для береты и кольта. Бинтов у нас нет, да и никогда не было, ты выуживаешь пачку салфеток, прикладываешь пару к ране, белая бумага сразу становится красной, проступая пятнами повторяющими контуры твоих пальцев. Это пятно сейчас кажется таким сексуальным, невзирая на напряжность ситуации, рефлекторно облизываю пересохшие губы, привычно улыбаюсь, и давлю в пол педаль газа так, что скоро сотру до дыр подошву. К тебе возвращается на минуту предавшее спокойствие, меланхолично крутишь зеркало заднего вида, пытаясь поймать отражение своей безразличной смазливой рожицы. Потрошишь пачку салфеток, стираешь с лица и тела темно-красные подсыхающие пятна крови. К ране на продырявленном боку прикладываешь сразу полпачки, не столько, чтоб унять вытекающую жидкость, сколько из-за эстетического заскока. Использованные и грязные, бурые комки бумаги падают в бардачок, на прежнее место, и теперь будут пачкать расписки и деньги, что тебя не колышет вовсе. С тихим щелчком захлопываешь многострадальный ящик, тут же о нем забывая и меланхолично настраиваешь боковое зеркало так, чтоб в нем было видно то, что происходит сзади. Твое спокойствие покидает тело вместе с каждой багряной каплей, поминутно ерзаешь на сиденье, трешь руки о пыльную ткань брюк формы брезгливо. Вглядываешься в дорогу, ожидая подставу, пару раз оборачиваешься, прежде чем откинуться на спинку сиденья и обнять себя за талию, зажимая расползающуюся рану. На твоих бледных губах появился намек на улыбку. В зеленых глазах мечутся искры, твои личные демоны подожгли фейерверки. Я не помню, есть ли в моих глазах это пламя и даже не помню какого они цвета. Кровь пропитала кусочки бумаги, ткань форменных брюк и машинное кресло. Твоя улыбка уже не кажется невозможной, сейчас для улыбок самое место. Я вспоминаю кадры из старого ужастика, «странная история» выпуска тысяча девятьсот двадцатого года, момент, когда Доктор Генри Джекил превращается в сэра Энди Хайда. Я учуял в воздухе ненавязчивый запах смерти, я вижу, безумие, словно туман, расползается под твоей тонкой кожей. Устало вздыхаешь, все больше бледнея. Мне кажется, что ты просто изможден после секса, и я гоню неуместные мысли, вновь терзая педаль газа. Рядом с тобой сегодня я чувствую себя грязным. Перемазанным кровью и грязью и даже не подумавшим отмываться. Мне постепенно передается твоя болезненная озабоченность, хоть я упорно пытаюсь верить, что все закончится не слишком фатально. Руки на руле потеют, я слетаю с трассы на поворотах, мне кажется твое беспокойство — это признак конца мира. По крайней мере, моего мира точно. Мое отражение в зеркале сверкает диким оскалом, помешательство раскрывает объятья, в лучших законах жанра, я в ответ отражению скалюсь. Съеду с катушек, без тормозов, сумасшествию где-то в душе уже приготовлено теплое место и я не могу, как впрочем, и не пытаюсь с этим бороться. Скоро мост, а там совсем недалеко до замка, я просто веду машину, ты не умрешь, по крайней мере, не умрешь напрасно.

На коже надрез, инъекция первый класс. Ты ведь не оставишь меня Еще на 3 дня без глаз, Еще на 3 дня с тобой, Моя черная тень за твоей спиной. На двоих одни кошмары и сны, И ты не всплывешь до весны. Goodbye, ты сразу в ад, а я сразу в рай. Goodbye…

За поворотом руины моста, путь обрезан. Я инстинктивно чувствую, как копошится погоня где–то неумолимо рядом. Тебе не одолеть реку вплавь, но от этого осознания ты даже не морщишься, а только вздыхаешь слегка опечалено. Будто случилось мелкое недоразумение, из разряда мятой рубашки. После вздоха выдаешь вторую за день фразу: — Семпа~й, я слишком устал, для меня сейчас самое время сдаться. Самое время опешить и осознать обреченность, но я обижаюсь, ты на прощанье даже не хочешь угостить меня глупой колкостью. Но это не конец монолога. Я сегодня слишком часто ошибаюсь, впору терять позолоту с короны. — Глупый принц, не стоит корчить из себя идиота, пристрелите меня, пожалуйста, я совсем не хочу мучить~ся. Жму на тормоз, машину заносит, руки тянутся к вожделенной белой коже, тело просится, я не могу ему сопротивляться. Прости, я совсем не хотел тебя пачкать и не просчитывал варианта, в котором все так дерьмово закончится. Глажу нежную кожу скулы, оставляю темные разводы и, кажется, даже царапины, от пальцев, покрытых коркой запекшейся крови. Целую тонкие губы на прощанье — такая банальная слабость, а ты закрыл глаза и не видишь всей этой грязи, к моему счастью. Это последнее в моей жизни счастье. Рука забирается в мягкие волосы, я чувствую, что все через минуту кончится, вторая рука нащупывает последний стилет, про запас оставленный. Стальная ручка обжигает холодом, твоя кровь обжигает жаром. Не могу поверить, что она такая теплая никакого сравнения с твоими мертвеющими тонкими пальцами, замирающими на моей шее. Поцелуй длится на мгновение дольше, чем должен, а потом, неизбежно, обагренный стилет на дно машины валится, твое тело падает замертво, я отворачиваюсь. Руль заблокирован, газ в пол в последний раз, вниз летят с оборванного куска моста жалкие остатки машины, с изрешеченным очередями бампером и выбитым задним стеклом. В невесомости отталкиваюсь от куска металлолома и ныряю как можно дальше, плыву брасом. Главное не оборачиваться, теперь главное не оборачиваться. Зачем, если и так все знаю… Я чувствую волн вибрацию, ощущаю бензина и крови запах, слышу, как захлебывается двигатель и динамики, и пусть я не вижу, но знаю точно, вода смыла красный с твоего тела. Это правильно. Тебе совсем не идет красный.

Джекил и Хайд телеграфируют всем: Идет охота за мной, идет охота за ним. Джекил и Хайд — мы клуб самоубийц. Когда нас вздернут ... Сотри улыбки с наших милых лиц… (с)Jane Air — Джекил и Хайд.