Монолог в пустоту

Если бы у Айдэра кто-нибудь спросил, страдает ли он заниженной самооценкой, он без колебаний ответил бы твердое «нет». Впрочем, на вопрос «доволен ли он своей внешностью?», отрицательный ответ дракона звучал бы не менее твердо. Для начала, Айдэру не нравился цвет его чешуи: не багряный, ни даже ярко-красный. Пурпурный! На этом слове дракон обычно пренебрежительно чихал дымом, дабы дать понять своему собеседнику, что попытки убедить его в привлекательности оттенка будут незамедлительно восприняты в штыки. Еще в омерзительном с точки зрения Айдэра покрове не было и тени того величественного блеска, должного служить отличительной чертой представителя древней, мудрой и волшебной расы. И если бы фантомному собеседнику на этом месте приспичило рассмотреть чешую Айдэра в бликах солнечного луча, он бы не смог сказать дракону о том, что покров переливается очень даже изящно — драконы чувствуют ложь. Далее, антипатии Айдэра обычно удостаивались наросты на его голове, и даже его воображаемые собеседники затруднились бы ответить на вопрос о роли этих сомнительных нагромождений. На изящную костяную корону они походили мало, да и форма для рогов была не слишком подходящей. Но более всего раздражения вызывал большой загнутый нарост на носу — наверное, от того, что все время маячил перед глазами. Почему бы ему не быть поменьше и направленным хотя бы вверх, а не в собственный глаз? Айдэр задавался этим вопросом неоднократно и даже разок в молодости пробовал исправить недостаток механическим путем, но увы, болевые ощущения быстро убедили дракона в том, что наросты, помимо костной ткани, содержат также сосуды и нервные окончания, и он вынужден был отказаться от членовредительства. На этом моменте воображаемый собеседник непременно должен бы попробовать направить депрессивные мысли в положительное русло — например, сказать о том, что внешность не главное, что Айдэр все же древнее могучее существо, что в его глазах отражается вселенская мудрость… И осознавший, что допустил роковой просчет, уже догорая в огне праведного драконьего возмущения. Глаза Айдэру тоже не импонировали: бледно-желтые, невыразительные, они соовершенно терялись на фоне его чешуи, а сам дракон, хоть и посматривал порою в разные отражающие поверхности, не смог бы найти в своих гляделках и капли вековой мудрости. И собеседник, по-быстрому воссоздав себя из пепла, наверное, вынужден будет согласиться, что глаза Айдэра нельзя назвать «сверкающими, как два зеленых изумруда» или «лазурными, как весеннее небо», впрочем, в контексте с драконами хорошо звучат названия драгоценных камней, однако даже «кровавыми рубинами» зенки Айдэра можно было описать с большой натяжкой ибо таковыми они бывали только в моменты наисильнейшего бешенства (как сейчас, да), но даже так не особо выделялись на фоне покровов. Если бы кто-нибудь в этот момент изволил вернуть диалог к началу и повторно поинтересоваться, не страдает ли Айдэр заниженной самооценкой, он повторно озвучил бы свое категоричное «нет». Потому, что все вышеуказанное правда имело место, и дракон действительно был не самым красивым представителем своего вида. Но Айдэр был твердо уверен в том, что смог бы закрыть глаза на нелюбимый цвет чешуи и неказистые наросты на крыльях, если бы эти самые крылья были способны поднять его в воздух. И скорее всего, у Айдэра было бы меньше воображаемых собеседников, если бы он передвигался по воздуху подобно другим драконам, а не топал дни напролет по лесу, как какой-нибудь медведь. И может быть завтра Айдэр проснется в хорошем настроении или в пути выпадет удача, но сейчас, лежа на песке около ручья и наблюдая за беззаботной бабочкой, которая легко делала то, о чем он мог только мечтать, дракон чувствовал себя глубоко несчастным.