Мы храним наши обещания

Клаусу чужды забота и ласка, пусть Ребекка и пыталась привить ее столетиями. Клаус не из тех, кому нужен камень на шее; Клаус никогда не мечтал о ребенке. — Ты обретешь новую надежду, — с уверенностью говорит Элайджа, протягивая к нему руки. Клаус знает Элайджу десяток веков, чертову тысячу лет, и Элайдажа за эти дни, годы, столетия не меняется ни капли: Элайджа все так же уверен в своей правоте. Когда Клаус смотрит на Хейли, прислушивается к приглушенному шуму в ее животе, отдаленно напоминающему сердцебиение, то не чувствует ничего. Хейли испуганно смотрит на него, и Клаус ухмыляется — не повезло, малышка, жизнь свела тебя со мною снова. Но Клаус не верит в жизнь, судьбу, рок или как там это зовется. Он сам себе судьба. И Хейли не похожа ни на одну из тех женщин, что у него была. Слишком реалистична, приземлена, даже цинична. Хейли копирует Клауса в той мягкой, женской манере, которую он старается не замечать. И за месяцы рядом с ним, первородным гибридом, нагоняющим страх, Хейли натачивает клыки острее, чем у вампиров, — Клаус старается не замечать и этого. У Хейли растет живот, и Клаусу приходиться верить в то, что все это реальность, а не дурной сон со взбалмошной волчицей. Но Клаус все равно не верит до последнего — в ребенка, в Хейли, в то, что происходит вокруг; в Клаусе жива вера относительно войны, крови, Марселя и родителей, вернувшихся из Ада. Поэтому когда Клаус смотрит в личико выстраданной малышки Хоуп, он прекращается называть малышкой Хейли; Клаус зовет Хейли ни больше ни меньше королевой Орлеана, повелительницей волков, и целует ее в щеку. И Хейли, та, что теперь щерит клыки на любого неугодного, принимает это; Хейли обнимает Клауса за плечи, чувствуя неестественное тепло. Они касаются друг друга раз в третий и разом дотрагиваются до малышки Хоуп; они одинаково мощные с одинаковой слабостью, и они дают своему ребенку обещание. Что бы не случилось, мы — твои. И, может быть, по случаю, — друг друга.