All right.

Складывается такое ощущение, что следует просить прощения у небес, заскочив в церковь, и заодно между прочим анонимно позвонить в службу психологической поддержки. За то, что привычное выражение лица «твой личный идиот» куда-то напрочь исчезло, и Тэхён больше не заходит в студию, не приносит ночной перекус и не реагирует на обращения Юнги. Он натворил что-то и прячется, полагая, что так будет лучше для них обоих, он переносит стыд на дрожащих пальчиках и ужасно нервничает, если приходится быть слишком близко. Тем не менее, он выдает себя с головой и очень боится, что станет невероятно заметным. Но он ни в чем не виноват. Прародителем хаоса стал сам Юнги. Именно он перестал уклоняться от внимания Тэхёна и позволил ему войти в свою жизнь через запасной вход доверия, куда немногие рискуют сунуться. Тэхён взял беззастенчивостью и наивностью, его глаза - две звездные бесконечности оставались рядом даже тогда, когда летели в стороны вещи, и от нагрузок рвался наружу уставший крик, его руки могли быть единственным спасением, а голос утолял жажду чистым родником в оазисе пустыни. Тэхён мог быть одновременно никем и всем и превосходно справлялся с ролью. В тот вечер он пришел как обычно поздно, принес чашку чая и сэндвич, на который без слез взглянуть было сложно. Кухня не его конек. Но его конек – пододвинуться поближе и восхищенно наблюдать, как мало кто умеет. Каемка губ Тэхёна – обесцвеченная вишня. — Пишется? — Карамельное дыхание, блестящие глаза. Юнги, может быть, впервые заметил, как в неземной красоте Тэ без макияжа и прочей ерунды проступает такая заурядная привлекательность, от созерцания которой тупо пересыхает в глотке. — Слушай, тебя слишком много, подвинься… — Юнги положил ладонь на грудь Тэхёна в попытке оттолкнуть, но не смог. Он практически услышал, как со звоном лопнуло терпение. И рьяно схватил Тэхёна за воротник обеими руками, прижался к губам с несвойственной страстью, отстранился и посмотрел безумными глазами, как будто не он только что сорвался с цепи. Между ними заплясало полымя. Тэ задрожал, нелепо сводя коленки, между которыми начиналось странное, его длинные ресницы затрепетали, а на щеках проступил румянец. Как будто извиняясь, он пролепетал: «Юнги хён» и вцепился в его запястья, прильнул почти доверчиво, осторожно продолжил начатое. И продолжил хорошо, приложив ладонь к паху Юнги, твердеющему постепенно. Мокрый-вкусный поцелуй, тонкий шлейф неопытности со всепоглощающим обожанием. Когда-нибудь они смогли бы догадаться, что настанет момент крайнего падения, неизбежность. Тэ чуть выгнулся, когда Шуга коснулся его ширинки, и дальше становилось только лучше им обоим, в тесноте студийной комнаты под обоюдно шумное дыхание. Несравненный кумир касался Тэхёна там, где особенно приятно и посасывал мочку уха, а голос Тэхёна обрастал хрипотцой. Юнги готов был к большему, он теснил Тэ к спинке дивана, он не оставлял ему ни минуты, чтобы отдышаться, лишь рваные секунды и сам не верил, что способен быть таким напористым и жестоким. Он не спросил, нужно ли это Тэхёну, а тот не отпирался, потому что счел: иначе не выйдет и никогда не получится. Его единственный шанс оказаться важным для хёна мог свершиться даже ценой гордости. Все заканчивалось остро, в буйных красках, Тэхён вцепился ногтями в плечи Юнги и задрожал, держа гласную на выдохе слащаво долго, а потом целовал его до тех пор, пока он не кончил и перепачканными пальцами нечаянно коснулся подбородка. Тэхён слизал, отстранился и испугался того, что случилось. В общих тонах – не было ничего особенного в том, чтобы помочь друг другу избавиться от напряжения, но именно от Шуги Тэ всегда ждал большего, в нем он готов раствориться. — Хён, я… Но Юнги быстро отстранился, ища в тумбе салфетки, и не успел заметить, как Тэ отирает влажные глаза, как будто в них слишком много соли. Он просто ушел, и с того вечера все крайне, чертовски и невыносимо плохо. Они не сидят в одной комнате и за одним столом, почти не разговаривают, если только нет необходимости в интервью и на шоу. Тэ не дает покоя чувство вины, что он испоганил и осквернил такое светлое чувство, о котором всегда мечтал, а у Юнги вдруг не стало смелости и причин. Поэтому вокруг да около, но без толку, без единого слова о том, что волнует, без единого взгляда о том, что волновать бы могло. В студии осталась кепка, которую Тэхён захотел забрать, но выйти он не успел, попятился назад, увидев входящего Юнги, который тут же запер за собой. Границы ловушки обозначились канонично-холодной ухмылкой. — Может, хватит бегать? Шуга злится на себя, но Тэ не понимает, ему кажется, что сейчас рухнет последнее, а он расплачется и забьется в угол. — Мне жаль, хён. Извини, что так вышло. Потеряв дар речи, Юнги поражается самокритике Тэхёна. Глупый-глупый мальчишка. — Ты реально думаешь, что соблазнил меня и испортил? — Я думаю, что то, что имело место быть – неправильно. — У тебя это одно и то же, дурачок, — Юнги подходит ближе и обхватывает Тэхёна за шею, тот начинает взаправду дрожать. — Если бы я не хотел тебя, этого не случилось бы. И если бы ты мне не нравился, я бы не сорвался. Так что, все правильно, Ким ТэТэ. Слышишь меня? Убеждение поцелуем прохладное, нежное, почти как касаться губами только что выпавший пушистый снег. Тэхён теряет голову, садится на стол, и Юнги вжимается в его пах, стирая их трезвость в порошок. Иногда Тэ заслуживает капельку грубости за свою несравненность, иногда его губы нужно кусать, а одежду срывать как можно резче, а лучше – рвать и резать, как он любит делать это сам. Юнги сердится как-то осторожно, стараясь не оцарапать ненароком, стягивая широченные брюки Тэхёна, едва касаясь пальцами его сбитых коленок и бросая извиняющиеся взгляды. Все по-другому, но Тэхён продолжает смущаться, пока Юнги по-хозяйски не всасывает кожу на его шее и не смотрит так обжигающе, что наступает перелом ребер. И диван оказывается вполне себе ничего пристанищем для оголодавших. Не то чтобы Юнги испытывал адскую злость, он просто соскучился, поэтому торопится и мимоходом успевает подумать, какой же все-таки он безбашенный – запал на ребенка. Тэхён прикрывает лицо руками и охотно приподнимает бедра, позволяя Юнги стащить боксеры и сделать постыдно-убивающее. Старший считает, что так заглатывать – тоже правильно. У Тэхёна легко развивается зависимость по отношению к собственной персоне: если кто-то может любить его, он выложится на все сто, достанет звезду с неба и приправит фирменной улыбкой. Шуга мажет губами по бедрам и животу, снова заводит член за щеку, а из глотки Тэхёна со всем напором воздуха вырываются почти оргазменные вздохи. Его претенциозность после – белые капли, которые Юнги стирает большим пальцем и подплывает, чтобы наказать взасос. Но ему нужно дальше и глубже, разрядиться самому, выбить из этого маленького принца детские фантазии, показать, какова реальность. Кажется, Тэхён позволяет, мыча и скоро кивая. Он допускает, что пальцы Юнги, растягивающие зад – тоже хорошо. А когда Шуга – святая святых – внутри, Тэ вспоминает, что особенно не соглашался. Но им обоим это крайне нужно, как можно теснее и глубже. И по черной коже дивана струятся белые полосы от резко ударившейся тэхёновой руки, сползшей следами ногтей. Другие пять полос – красные, глубокие – на лопатке Юнги. Он не пытается оправдаться за свой поступок, а ищет в глазах Тэхёна хоть толику ненависти, чтобы это безумие закончилось и не вышло за пределы. Но Тэ жмется ближе, сиротливо утыкаясь носом Юнги в шею, пачкаясь влагой его бледной кожи. Упор сильнее, бедра впечатаны между ног, Тэхён задыхается, разрезая позвоночник Шуги на три части ножом полусогнутых пальцев, и под ресницами его поблескивает вода, по ягодицам пятнами переснимается кровь. И чувственная мелодрама медленно перетекает в трагедию, скопившуюся в пустоте дыхания. На что напоролся Ким Тэхён, влюбившись, он даже не думает. Шуга готов был сделать ему больно. Не получилось. Значит, у них серьезно. Юнги не померещилось. В подчинении Тэхёна сквозит чем-то нездоровым, так преклоняются перед господами рабы, но те так доверчиво не обнимают и не целуют. Он ищет одобрения за жертвенность, а Юнги толкается последние разы и стискивает его запястье, кусая в плечо. Вибрация приглушенного стона. Тэхён слышит в сто раз яснее, чем раньше. Многое здесь невозможно объяснить, но вымученная, неуничтожимая улыбка ТэТэ не трактуется ни одной философией. Где-то счастье – обнимать и держать за руки, где-то лишь вероятность не быть забытым и чувствовать себя настоящим. В звуконепроницаемой студии все равно никогда не было так тихо, чтобы слышны были даже танцы взбитой одержимостью пыли. Тэхён попробовал впустить шепот, но не услышал себя, только сдавленный вздох. Шуга бессильно опустился в кресло, не заботливый, не привычно холодный – никакой и раненый выстрелом в упор всем тем временем, что он пытался уберечь их двоих. Поднявшись без помощи, Тэ закусил губу и просмотрел несколько темнеющих кадров под веками. Если бы его не хотели, такого бы не было, верно? Но… — Я действительно тебе нравлюсь, Юнги? Он молча застегнул ширинку и набросил кофту, предпочитая не говорить очевидного. Или потому, что вдруг усомнился. Дал себе обет – не впадать в крайности, но впал. Тэхён не оставляет другого выбора, Тэхён нарывается. — Я уже говорил тебе. — Да… Тэ на четвереньках ползает по полу, собирая одежду, добирается до коленей Юнги и, вдруг все бросив, обнимает их. Плачет навзрыд. Сотрясаются ссутулившиеся плечи, обозначая в ключице теневые моря. Тэхён мерзнет и пропитывает слезами чужие джинсы. Все поломано. Они лишились права на безбедное сосуществование. Юнги часто моргает, вороша Тэ волосы на макушке, а сказать ничего не может. Не прокатит: «Все будет хорошо». Не будет. Легче не станет. С каждым днем эта петля будет сильнее затягиваться на их шеях, пока не придется либо взять топоры, либо отпихнуть табуретки. ...На голое тело Тэхёна ложится плед, Юнги садится перед ним и, укутав, опрокидывает в объятия. Пусть лучше вымочит это плечо здесь и сейчас, чем иссохнет изнутри. — Все правильно, Тэхён.