Узы

Давно остыли поцелуи на коже, и губы ласково целуют в лоб дочь по возвращению из академии, но давно уже — не любимого мужа. Мутной дымкой осели в памяти воспоминания о тёплых ночах под одним одеялом, когда сердце то замирало, то стучало так бешено, что звенело в ушах; когда он крепко обнимал за талию, и страшно было даже вздохнуть, чтобы не потревожить его чуткий сон. Сакура с нежностью перелистывает страницы семейного фотоальбома, пытаясь воспроизвести в памяти моменты давно ушедшего прошлого. Саске. Её первая и последняя любовь, тот, с кем с самого начало сердце желало остаться на веки вечные. Поначалу было трудно заново приучать его к ласке и семейному уюту, от которого он отвык и давным-давно позабыл, решив посвятить свою жизнь ненависти и мщению. — Мы теперь семья, — с понимающей улыбкой говорила ему Сакура. Саске вздыхал, опуская плечи, и смотрел с молчаливыми извинениями во взгляде. — И я рад, что это наконец так, — в огромном доме, принадлежавшем им двоим, это звучало так интимно, что у Сакуры подкашивались ноги. Саске всегда казался таким нелюдимым и отстранённым, что даже размеренная и спокойная жизнь не смогла бы растопить взращенный годами лёд в его сердце. Однако это было не так. Постепенно, продвигаясь маленькими шагами, они учились жить вместе, понимать друг друга без слов и окутывать нежность, скрытой и выдержанной годами, но иногда Сакура всё же изумлённо распахивала глаза, когда его пробивало на неожиданные откровения, и не могла не радоваться тому, насколько сильно они продвинулись вперёд. Когда-то он молчаливо принимал её чувства. Когда-то он отворачивался от неё, ведь она могла стать кем-то большим, чем просто напарницей, и он не мог себе этого позволить, ведь впереди его ждала неминуемая месть, а прошлое влилось в тень промозглым могильным холодом, и не грели воспоминания об улыбках матери, словно даже память выветрилась вместе с ушедшим теплом и любовью, оставив лишь негаснущий холод и зыбкое будущее, в котором ему неизменно предстояло стать предателем. Теперь он отвечал ей взаимностью, и вместе они строили планы на будущее. Фотографии — маленькие осколки памяти — запечатлели его скупые, но искренние улыбки, его объятия, его свершившееся стремление наконец обрести семью. — А папа точно нас любит? — как-то спросила Сарада. У Сакуры защемило в груди, но, выдавив улыбку, она обняла свою дочь и тихо прошептала: «Конечно». Ей были понятны причины такого вопроса, но если бы Сарада видела, какими глазами смотрел на неё Саске, когда Сакура осторожно передала маленький плачущий кулёк ему на руки, у неё бы никогда не возникло сомнений. Сарада росла без отца — и это было одной из жертв, которую им обоим пришлось принести во имя безмятежного будущего. Сакура тосковала. Не оттого, что несколько лет брачная постель оставалась холодной, не оттого, что надвигающиеся трудности ей приходилось переносить в одиночку, а потому, что где-то там он, её первая и последняя любовь, в одиночестве несёт на себе груз ответственности, потому что ему пришлось покинуть семью тогда, когда он только-только начал осознавать, что значит жить по-настоящему. Однако узы, созданные когда-то, были настолько прочны, что их не разрушить десятком лет, страхом, подозрениями. Саске вернётся. Сарада повзрослеет и обязательно всё поймёт. Ну а пока Сакуре приходится со стыдом и болью в сердце скрывать от дочери местоположение отца и видеть сны со счастливым воссоединением. В старом семейном фотоальбоме отсутствовало несколько фотографий: со свадьбы и рождения Сарады. Тех фотографий, что Саске забрал с собой.