Он шёл за ночью

      Кто придумал этот бред касательно ночного режима аниматроников, одному Богу известно! Да и то...скорее всего, дьяволу... Ведь именно этот дьявол сейчас душил железную шею кролика. Именно этот дьявол обнимал его своими необъятными руко-крыльями чёрного оттенка, чьи острые перья-штыки впивались в одежду, таранили искусственную кожу и нашпиговывали трясущийся эндо-скелет новой неунимающейся болью. И именно этот дьявол подчинял его кроваво-алые глаза своим лапам, забирающим бедного шизофреника далеко во тьму, туда, откуда выхода уже не было.       Там, в этой тьме, звонкие детские смешки-колокольчики превращались в хриплые осипшие от криков и воя стоны. Там не было отблесков света цветных прожекторов, чьи лучи скакали по его одежде и лицу и слепили ему глаза. Там ночь затуманивала искалеченный разум и превращала в своего личного зомби с помутнённым взглядом, лишённым всякого осознания мира. Там знакомые яркие фигуры окрашивались в бесполезный серый цвет, утопали в грязи мутных зеркал и искажались до самых невообразимых очертаний. Там не были слышны голоса и убаюкивающая музыка. Там были только двери и человек. Человек, чьё лицо содрогалось ужасом, стоило тебе только заглянуть в его пыльную каморку.       Там было тысячи таких испуганных людей, которых он ненавидел.       И всё равно он шёл к ним. Словно одержимый, всё лелеял и лелеял мечту однажды увидеть на этих серых лицах, меняющихся через каждые пять-шесть ночей, улыбки или хотя бы долю доверия... Большой и наивный ребёнок. Робот-псих, не находящий себе места каждую ночь.       И сейчас он околачивался где-то поблизости. Заглядывал то туда то сюда, трепетно вглядывался в объективы стареньких камер, глухо шипящих в тиши словно опустевшей пиццерии. И всё не понимал, куда могли привести его эти бесцельные похождения.       Бонни мог бы остаться на месте... Мог бы застыть хотя бы до двух часов на своей законной позиции незавидной по своим размерам сцены. Мог бы о чём-то переговорить с остальными аниматрониками. И, чёрт бы побрал, говорил бы с ними без умолку, радостно сверкая обезумевшим взглядом и расплываясь в шальной улыбке. Он умел это. Умел улыбаться, только вот ночью почему-то постоянно забывал об этой чудесной способности, которая дарила ему признание среди маленьких зрителей. Которая скрывала его боль и одержимость от вспыхивающих восторгом глазок и унисонных хлопков в ладоши. Которая ему, откровенно говоря, осточертела...       Одновременно с этим его улыбка казалась кривоватой. А иногда, бывало, превращалась в утробный оскал довольного хищника. Тогда он вмиг терял свою привлекательность. Превращался в некого замаскированного садиста, которым на самом-то деле не являлся. Точно так же, как не являлся довольствующимся своим статусом убийцей.       Три часа.       Вот он. Нарезает круги в темноте коридора. Каждый шаг неслышно отдаётся щелчком твёрдой подошвы лакированных почти клоунских туфель о шахматный кафель. Слегка подёргивающиеся уши вздрагивают от пристального взгляда камер наблюдения. Вокруг рисунки и паутины настенных проводов, сплетениями опутавших шершавые стены коридора. И единственный проход, манящий за собой своим тусклым, но спасительным светом. Вход в комнату охранника.       Секунда, может, и не одна - в помещении клубком света вспыхивает до этого потухшая лампа.       Сцепляя тёмные усталые веки, Бонни неожиданно для себя сощурился от выстрелившего светового удара в красные, как роза, глаза. И отшатнулся, теряя равновесие и неосмысленно расшатывая свою громоздкую двухметровую фигуру, что снова в тот же момент поглотил ненасытный мрак. Эта глазная боль... Ещё долго он не мог разлепить веки, пошатываясь в кромешной тьме.       Наконец зрячие рецепторы перестали пускать микроскопические искры внутри черепной коробки. Нагретая от напряжения голова постепенно остыла, возвратив крольчонку стабильность. Вжатая в плечи железная шея, похрустывая, выпрямилась и уже потянулась кверху. Ко всё ещё шипящей камере.       Руки подрагивали. Нервы, что ли, разыгрались?..       Его нетерпеливый, по-кроличьи испуганный и в то же время хищный взгляд судорожно метнулся в сторону освещённого прохода. В сердце предательски засела неуверенность. Вот - сейчас он заглянет туда, заслонив своей высокой фигурой тьму и крепко стоя на пороге, попробует улыбнуться, поприветствовать того самого храбреца, заглянувшего сюда на временную работёнку и... И получит скрежет металлических дверей в ответ, перед этим скользнув по побледневшему человеческому лицу и выслушав пару непристойных словечек. Ведь так оно и будет на самом деле.       А вернись он на сцену, к молчаливому и безэмоциональному медведю вместе с давно смотрящей куда-то вдаль курицей, разорвётся диким плачем от настигнувшей тишины и пустоты. Здесь хоть он знает, что чья-то перепуганная глотка будет рвать свои связки от ужаса перед ним - настоящим ночным кошмаром. А там... Там его ждёт молчание. И неизвестно чем забитые головы "коллег".       Кролик давно понял одну простую вещь: днём он и двое других роботизированных артистов на публике, а так же потрёпанный лис, конечно же, друзья. Ночью они являются безприкословными сообщниками по поимке охранника. В душе же... Если она у них есть, конечно. В душу им Бонни никогда не лезет. Для них он словно маленькое дитя, потерявшее всякий интерес и к ним, и ко всему этому миру. И в этом есть доля правды...       Замирающим на мгновение шагом кролик аккуратно ступил ближе. Ещё ближе к уже заезженной сцене страха и криков. Словно День Сурка, это повторялось снова и снова... Каждую ночь. Каждый чёртов третий час он околачивался здесь и всё ждал удобного момента, дабы заглянуть в комнатушку. Дабы увидеть очередную перепуганную человеческую морду, на которую он потом с немым разочарованием надет маску от костюма и которая зальётся собственной кровью.       Ещё секунда и вот уже аниматроник прямо в дверях. Стоит, не шевелится. Только пальцы мельтешат и переплетаются. Только глаза ёрзают и подрагивают до безумия суженые зрачки.       Снова свет. Слепящий свет, освещающий коридор и теперь уже представшего в полной красе Бонни.       - Блядь! - с громким писком кто-то подпрыгнул в старом потёртом кресле, сжав застучавшие в тот же момент зубы. - Сука, напугал!!!       Кролик того не слышал. Он бессловесно разглядывал это искажённое его появлением лицо, считая секунды до того, как серая дверь снова хлопнет перед носом и скроет от него этого напуганного беднягу. Считал секунды, пока снова останется один. Один обиженный механический психопат, вечно бегущий куда-то, лишь бы не слышать эту убийственную тишину.       Неожиданно для себя Бонни подмечает, что двери до сих пор не закрыты. Он видит всё ту же пищащую свинью, дрожащую, как осиновый лист. Видит всё тот же тусклый свет, которым залита эта загаженная каморка. И нога судорожно подёргивается... Один сдвиг - он переступает эту границу. Наконец-то внутри. Наконец-то не один и пусть даже компанией ему служит эта жалкая амёба, тянущая куда-то свои тощие по его меркам ручонки. А он так и застыл, не сделав ещё один шаг. Застыл. И пожалел об этом.       Что-то заскребло над головой, зарычало и вмиг опустилось двухметровому кролику на голову, требовательно толкая того вниз. Удар пришёлся между ушей и теперь голова неприятно звякнула, взгляд помутнел, а тело сдавило и задёргало, как в предсмертных судорогах. Обессиленно упав на живот, Бонни издал нечеловеческий вой от физической боли, давящей на спину. Скорчившись от защемивших изнутри проводов, он слышал, как сквозь тряпьё одежды потрескивает грудная и спинная часть костюма, как скулит его голосовая коробка и дёргаются позвонковые суставы. Слышал, как ворочается внутри эндо-скелет, словно животное, загнанное в ловушку. Так, фактически, и было. Беднягу крепко придавило неожиданно опустившейся дверью.       Системы напрочь замкнули, и сквозь пелену статического шума до Бонни еле-еле доходили лихорадочные вздохи, бормотание опешившего охранника. Этот идиот наверняка понимал, что теперь ему будет за порчу имущества пиццерии. Хотя шипел он не столько от боязни начальства, сколько от дёргавшегося и извивавшегося, как змея, тела аниматроника, на один миг развернув свою голову на сто восемьдесят градусов по направлению к охраннику. Будто рыба, кролик немо разевал корчившийся от судорог рот, пытаясь заорать во всё горло, но голосовая коробка уже напрочь замкнула и теперь искрила внутри; кролик чувствовал, как скребло в горле.       А между тем охранник уже поднял дверь, дабы не мучить аниматроника. И, хотя Бонни было уже далеко всё равно, да и не видел он этого придурка, полностью уставившись в пол, рука, как на автомате, коброй бросилась к человеческой щиколотке, и вот уже тащила охранника за ногу, крепко цепляясь сильными пальцами за покрывшуюся мурашками кожу. Чувствуя внезапно подступившую слабость, кролик спрятал алые глаза под чёрными, как смоль, веками.       Что было дальше, он не помнил.       Какие-то гулкие шаги отдавались в голове, какой-то противный пронзительный визг раздался в стороне и...и хлюпанье. Хлюпанье чего-то жидкого. Затем ещё и ещё. А после наступили глухие удары. Только вот били далеко не Бонни.       - Тва-а-а-рь! - прошипел кто-то над головой. Голос был настолько знакомым и до боли приятным.       Что-то колким ударчиком плюхнулось на искажённое лицо кролика. Он открыл глаза. Комната плыла и плясала своими блеклыми оттенками. Тело, скрученное болью, замерло и напрочь не хотело подчиняться. Аниматроник мог повернуть только голову. Да и то - не понадобилось.       - Твой костюм, - новоявленная персона аккуратно присела рядом с распростёртым на кафеле телом кролика. Бонни тихо захрипел, издавая что-то наподобие всхлипов. Голова и позвонок саднили, провода всё ещё подавали неприятные импульсы, изо рта рваными струями потекло машинное масло. И всё же понять, кто присел перед ним и сейчас так сожалеюще поглядывал на него исподлобья, было не трудно. Чика всегда выдавала себя грустным и жалобным взглядом и таким же дрожащим голосом. Её холодная, измазанная чем-то влажным рука в жёлтой перчатке лёгким пируэтом прошлась по лицу Бонни. Смыкающиеся веки дёрнулись в нервном тике.       - И голос... - задумчиво протянула курица, подмяв под себя подол длинной атласной юбки и усаживаясь рядом с кроликом. Она явно прекрасно видела, что аниматроник не может вымолвить и слова и теперь аккуратно манипулировала его обездвиженной нижней челюстью. От такого кролик вздёрнул головой, и черепную коробку снова заполнила ноющая боль. Тихо и беспомощно замычав что-то невнятное, аниматроник безэмоционально глянул на распластавшегося в своём кресле свежего трупа охранника. Курица выдернула ему дыхательную артерию, и теперь кровавый водопад волнами скатывался на пыльный кафель. Бонни вдруг слишком просто и беззаботно осознал, что и на его лицо сейчас упала капля тёплой крови.       Чика хрипло выдохнула. Еле ощущаемые порывы воздуха погладили искусственную кожу кролика, заставив беднягу снова дёрнуться. Она была здесь - рядом. Она сидела почти в миллиметре от его изувеченного тела, и он даже мог ощутить пристальный взгляд фиолетовых глаз, то ли жадно, то ли заботливо впивавшихся в эту ироничную сцену. Самое главное: она была настоящей, до этого вечно выставляя себя лишь призрачным сотрудником ночных кровавых шоу. Она была даже реальней того ещё тепловатого и кровоточащего трупа. Аниматроник в разы реальней человека. Аниматроник, почти незаметный в своей бесконечной скрытности.       От мимолётной хандры Бонни пробудили лишь новые болевые импульсы. Он тихо заскрипел зубами, ощущая, как тонкие, но без того сильные руки крепко вцепились в его рёбра и начали выворачивать обратно. Кролик, как обожжённый, чуть ли не готов был заверещать от боли, если бы не внезапная мягкость чужих рук. Курица отпустила его.       - Тебе действительно так больно?..       Да, больно. Да, невыносимо. Вот только признаться в том аниматроник не мог не то, что от гордости. Голосовые механизмы словно издевались над горлом Бонни, то резко подавляясь, то так же неожиданно залипая и выдавая бесконечные заевшие подобия фраз. Он не мог говорить. Вместо этого он просто напросто умолкнул, безнадёжно барахтаясь с помощью ещё функционирующих конечностей. Например пальцев рук. Длинные и кривоватые они шарили по шахматной плитке, словно одержимые, ища, за чтобы такое зацепиться, дабы подняться с этого грязного и провонявшего комнатной сыростью пола. А после оставил эти попытки, мёртво и бесцельно уставившись на желтоватую куриную фигурку с пронзительным пурпурным взглядом.       Чика ожидала ответа. А потому застыла в ожидании, терпеливо и томно покачивая широкими плечами. Перчатки, некогда до изумления чистые, теперь окрасились алым и она размазывала эту дрянь, судорожно сплетая свои кукольные пальцы. Замызганная в районе пояса юбка теперь казалась не такой детской и лёгкой, какой казалась до этого всё это время. У неё и самой не хило пошаливали женские нервишки. Даже зеркальные отражения в полу не редко подрагивали в такт её мельтешению. Она выглядела запыхавшейся.       - А...т-т-ебе...дейс-с-с-ств-вительно т-так т-т-тру-у-удно б-бегат-ть?.. - еле выдавливая из себя хотя бы малейшие слоги по частям, неожиданно задал вопрос Бонни. От голосовых подач голова его дёргалась в сторону, чуть ли не вплотную прижимаясь к такому же ожившему в этот момент плечу. Кролик оказался в ужасном состоянии, коего опасался всю свою жизнь. Быть поломанным морально - терпимо за всё твоё существование, а вот физически.       Надо сказать, курица неустанно удивилась. Её веки расширились, открывая взору большую часть тревожной белизны и сужая зрачки, от чего на блюдечке само собой преподносилось её лёгкое косоглазие.       - Не бегала я. - она отрицательно мотнула головой, еле шевеля припухлыми губами. - Я всегда стою...там. - рукой Чика неуверенно показала на чёрную дыру прохода напротив, а, если точнее, на окошко рядом с ним, что так же затягивала с другой стороны кромешная тьма. На Бонни накатил приступ шока. Прежде никогда не обращая внимания на вход напротив, кролик и не мог подумать, что так же безнадёжно и скрытно там расхаживает её женский слегка жутковатый в ночи силуэт. А он-то постоянно убеждал себя, что эта пожирающая тьма полностью отдана лишь ему и никогда не удостаивает такой одинокой участи кого-либо другого. Как по схеме, он так и видел эту картину: курица и медведь всегда вместе стояли на сцене и разгуливали по пиццерии довольно редкостно. А что же лихой пират?.. Он же являл свою персону лишь в случае утомительной скуки, до того абсолютно не страдая от тошнотворно серых стен и шторок своего уголка. А нет же... Вот она - дамочка в жёлтом смешном нарядике и с таким же забавным хохолком на затылке, зашуганная и нервная стоит перед ним. И всегда стояла, если так подумать.       - Я просто испугалась, - видя изумление и непонимание на мордашке кролика, цыплёнок, кажется, уже понял, что причиной удивления стало её сбитое дыхание. Испугалась. Испугалась до такой степени, что разнесла глотку охраннику в секунды три с лишним. "Неужели?" - так и твердило решившее позлорадствовать эго кролика. Он мельком глянул на замызганную кровью ткань. А ведь красный этой чудачке не шёл и вовсе. И сама она смутно подходила этому мраку, очень сильно выделяясь на его фоне.       - Т-т-ты... - дрожащей и почти не сгибаемой рукой Бонни потянулся к спрятавшемуся за волосами лицу. - И-и-испачк-к-калась. - предыдущий ответ его уже словно перестал волновать, когда как сознание отключилось даже от собственной боли. Он был здесь не один. Не наедине с кровавым месивом в кресле. И всё то время был не один, чёрт его дери!       Курица лишь легонько отстранилась. В глазах заблестел былой огонёк тревоги:       - Тебе нужна помощь, - с очередным вздохом протянула девушка, наивно веря, что самоличная замена костюма, наверняка затаившаяся в комнате запасных частей, может чем-то помочь. К сожалению, костюмы были доступны намного больше, чем повреждённые внутренние механизмы эндо-скелета.       Но стоит только приподняться, стоит только просто отвернуться от жертвы собственного безумия, Чика отчётливо чувствует, как чьи-то цепкие пальцы отчаянно тянут её обратно, за атласную ткань к себе. Именно тогда она вопросительно оборачивается. И видит ошарашенное и брошенное выражение лица. Впервые за этот безэмоциональный спектакль она замечает, как кролик пытается спастись от настигнувшей разум боли, довольствуясь физичкой, с коей он заставляет себя двигать застывшие суставы. Он барахтается. Легонько и почти незаметно, но с различимыми саднящими позывами.       - Он-н-на ещ-щё ус-с-спеет... - покалеченный аниматроник с трудом пытается отмахнуться от заморочек курицы, настойчиво и с огромным усилием для себя самого затягивая цыплёнка обратно, в охапку своих дрожащих и заметно ослабших рук. А она, видно, и не сопротивляется, жалея того, как маленького ребёнка, до глубины души обиженного и требующего к себе внимания родного человека. Он по жизни ребёнок. Очень болезненный и душевно раненный ребёнок.       Громко выдыхая застоявшийся в горле воздух, почти механически Бонни опускает разгорячённую от нагрузок голову на колени Чике, всё ещё обхватывая её за талию, словно пугаясь, что в любой удобный момент она готова оставить его и снова вернуться на своё законное место сцены. И забыть о большом ребёнке, нуждающемся хотя бы в моральной поддержке, не говоря уже о физической. Будто всё сказанное ею о несказанном присутствии за другой дверью всё это время - наглая ложь, с которой она пытается отвязаться от надоедливого шизофреника. Поэтому он незаметно обхватывает её ещё сильнее, удушая себя очередным валом неприятных импульсов и почти сонным состоянием, с коим он терпит всё это напряжение.       Оба молчат. Фиолетовый кролик даже не поглядывает на курицу, полностью отдавшись усталости и уткнувшись носом в ткань её юбки. И в правду - как ребёнок. Хотя это приторно обманчивое ощущения себя всего лишь глупым малышом немного пугает, ведь обладатель его никогда не испытывал до этого чего-то подобного. Даже материнских объятий и ласк, с какими легонько и как бы невзначай поглаживает его по голове и плечам цыплёнок, до этого он не чувствовал. Поэтому с таким немым урчанием принимает это маленькое чудо он на себя.       В тишине лёгкой капелью отдаются удары крови о кафельный пол. Как убаюкивающая мелодия. Как колыбельная для безумца.       - П-поче-е-ему т-ты н-не х-х-ходишь п-по эт-т-той с-с-тороне?.. - шёпотом задаёт вопрос кролик, поджимая обездвиженные ноги ближе к туловищу и чувствуя, как саднит извороченная спина и похрустывают металлические позвонки.       - Ты знаешь причину. Ты знаешь... - нехотя шипит ему на ухо Чика, не заставляя себя долго ждать. Она говорит это как-то опасливо и ёрзает тут же на месте, слыша, как словно на зло в тишине раздаётся незамысловатая мелодия уже заскучавшего лиса-пирата. Наверняка он скоро решит заглянуть сюда, почувствовав запах ужаса и мёртвой тиши, царящей в этой каморке. Но даже если и заглянет, вспугнув беднягу-курочку и заставив её смыться поскорее, то пусть это будет где-то далеко впереди, нежели сейчас. Бонни просто молится, чтобы это не произошло именно в этот момент.       - И больше мне нравится наблюдать за тобой оттуда, - внезапно выпаливает Чика, пододвигая засыпающего кролика ближе к себе. - Из-за того стекла.       Аниматроник слегка ошарашен. Она следит за ним, смотрит, не появится ли он в тёмном проходе напротив. И отчего-то не хочет напомнить о себе, предпочитая оставаться невидимой. Таким же психом-одиночкой, что представляет из себя он. Только незнакомой для него. Параллельной, как сам этот проход, в темноте которого она разгуливает сама по себе. Разгуливает, чтобы выследить, когда же охранник отвлечётся. Разгуливает, чтобы на самом деле увидеть, как на живца прибежит этот двухметровый зверёныш.       - Н-но... - он всё ещё сомневается. Всё ещё не верит, что в такой ироничный спектакль вдруг обнаруживается, что кто-то делит с ним его беспросветную ночь и темноту. - Т-ты...       - Я люблю посматривать за тобой, - негромко и грустно усмехается курица. Пират уже норовит сдвинуться с места - она это чувствует. И хочет уйти, но всё ещё сидит здесь и не знает, куда ей деться вместе с этим двухметровым ребёнком. Она же и сама всего лишь бедная легкомысленная девчонка, сама не понимающая своих желаний. И для неё любое стремление - пока лишь повод повеселиться. Поэтому ответ она свой дополняет только этим: - Так, по-приятельски понаблюдать за кем-либо никогда не помешает.       В коридоре уже отголосками отстукивают свою быструю трель тяжёлые пиратские сапоги. На том эта ночь для них окончена.       Зато после последовавшей починки кролика стереотипные охранники ещё долго будут удивляться тому, почему из одного коридора, двухметровый кошмар перебежал в другой. Почему из одного беспросветного одиночества, он ушёл в другую, более приветливую темень.