Кружево

— Иногда я тебя просто ненавижу! — эмоционально лжет Киллуа, но, противореча себе, прижимается при этом теснее. Он решил, что не простит Гона за обман, но стоит тому прижаться, как руки сами шарят по его спине, действуя, как им вздумается. — Особенно то, что ты меня не спрашиваешь… Поступаешь, как удобно тебе! Он делает вздох, потом горький, обреченно-измученный выдох, но Гон ловит их губами, сгибается, пытаясь прикусить дыхание через кожу, приникает ртом к шее, и у Киллуа по венам разливается теплота. Сложно поверить в то, что он едет с Гоном на свадьбу его тетки, чтобы там во всеуслышание объявить Фриксам — какие у них отношения. Что Гон почему-то там считает, что обязан ставить родню в известность, если у него с кем-то там завязался роман! Джин вот, Киллуа готов был побиться об заклад, точно не делал так! И ведь Гон даже проинформировал его в последний момент, даже не прямо перед отплытием, а когда корабль покинул причал. Вот тогда-то он и обрушил свои планы Киллуа на голову. Киллуа не верится, что он так легко попался на развод, не определил заранее, что Гон замыслил что-то подобное. Видимо, совсем потерял голову после поцелуев с «лучшим другом», во время которых позволял накрывать себя кружевами, как девушку. Дразнить собой, как сейчас? Должно быть, Гон просто затянул шутку. Просто заигрался, не понимая, что Киллуа все принимает более, чем серьезно. Кому нравится думать об этом, когда друг, долго не замечавший твоих чувств, внезапно проявивший свои, а потом вдруг решивший, что вы с ним давно пара, прижимается к шее губами, влажно целуя в кадык. Острые ногти Киллуа рвут в клочья тонкую ткань майки Гона, но лишь только ее, с ревнивой осторожностью пытаясь не задеть кожи. Киллуа безотчетно надеется, что страх быть израненным заставит Гона отпрянуть, хоть чуточку отодвинуться, вместо того, чтобы прижиматься плотнее. Но пальцы Гона уверенно пробегаются по вискам, оглаживают контур лица, обещая уют и спокойствие. Гон слегка давит на щеки, вынуждая приоткрыть рот. Взгляд у него тяжелый и испытывающий, Киллуа просто не знает, как себя вести с Гоном сейчас. Его руки будто бы слабеют, замирая на чужой спине, становятся ватными. Чувство непривычное, неизведанное и очень странное. Может быть, это у Киллуа была последняя вспышка сопротивления. Возможно, он рад был выбирать с Гоном кружева для госпожи Мито. Рад был целоваться с ним. Рад и тому, что у них одна каюта. Особенно теперь, когда почти убедился в том, что Гон нисколько не играет, не шутит, всем своим видом являя уверенность и серьезность. Ведь такой взгляд был у Гона лишь перед битвами с самыми сильными противниками. Киллуа затаивается и ждет, а Гон вторит ему, тоже словно поджидая чего-то. От напряжения даже сдвигает брови у переносицы. Ничего не говорит на упрек. Он вообще молчит с тех самых пор, как пропустил Киллуа первым в небольшую каюту с одной кроватью. Только пошумел ключом в замке, да шумно задышал, тут же вцепившись в Киллуа руками, как запер дверь, словно они живут на свете последний день. Некоторое время Киллуа смотрит в темные глаза с золотыми искорками на дне. Слабый свет лампы делает их похожими на глаза зверя. Довершая это сравнение, Гон раздувает ноздри, как сделал бы приценивающийся к запаху жертвы хищник. Его настороженность убывает, лишь когда Киллуа сам приближает лицо к его лицу. Губы замирают в миллиметре друг от друга, так и не соприкоснувшись. Сердце Киллуа бухает где-то в районе горла. Пол каюты покачивается под ногами, вынуждая балансировать, постоянно касаясь Гона. А Гон все ждет чего-то, сверлит глазами, словно Киллуа ему задолжал. И Киллуа впервые кажется себе не только слабым, но и усталым. Наверное, он устал от самого себя. Устал быть недоверчивым и стеснительным. А потому — сам целует Гона, скользит языком между тут же раскрывшихся навстречу губ, гладит их, делая несколько заторможенно-осторожных движений. Проявлять инициативу необычно и… приятно. Гон коротко и жарко дышит на кожу, заставляя лицо вспотеть. Киллуа становится все смелее и смелее, жар сильнее изнутри, чем снаружи, жар опьяняет, стирает последние границы дружбы. Гон быстро включается в процесс, жадно гладит язык своим, посасывает его, и Киллуа опоминается, лишь когда Гон твердо сжимает ладонями его ягодицы. Гон позволяет ему отодвинуться назад насколько могут вытянуться его руки, сомкнутые в замок на талии. Киллуа касается его лица. Острый, как бритва, ноготь чертит по щеке, прищуренные глаза пытаются выхватить из темноты каждую черточку, все оттенки выражения лица. — Неужели ты не боишься вдруг… потерять… Или что… потеряю я… — кто что потеряет? Контроль? Доверие? Киллуа сам не знает. Пару минут назад он хотел напугать Гона, напомнив, что ничуть не уступает ему в силе. А теперь испытывает смятение от уверенности, что Гон все-таки мог испугаться. Мог вспомнить, кого он выбрал для себя. И кого везет вместо девушки на теткину свадьбу. Голос у Киллуа тоже непривычно осипший, каким бы не был и после забега на сотню километров. Сердце бухает прямо в виски. Но шум от его биения не мешает слышать четкий ответ: — Ты не потеряешь, слышишь меня, Киллуа? — руки Гона на долю секунды становятся тверды, словно камень. Киллуа машинально кивает. Может, это и к лучшему, что Гон вот так может решить? Что сейчас дает понять, что хочет большего, чем поцелуи? Киллуа медленно налаживает дыхание до нормального внешне, спокойно-лживого ритма. В голове проясняется, теперь он ощущает лишь биение пульса в паху. — Я сам себя иногда не очень люблю, — серьезно признается Гон и снова спускается руками ниже. Он гладит их, разминает сквозь ткань. А потом втискивается бедрами, так целует Киллуа, что тот, не в силах справиться с ощущениями, все же вспарывает ногтями кожу у Гона на лице. Тот будто и не замечает боли, втискивает между ног Киллуа бедро и жестко трется им. Кровь, огибая лицо, приправляет поцелуй металлическим привкусом. Киллуа это заводит так, что у него колени подгибаются, но он хочет думать, что не это, а резкий крен судна заставляет его упасть на койку, увлекая за собой Гона. После падения Киллуа долго не способен думать. Жар накрывает его целиком, свивается клубком внизу живота, когда Гон запускает руку под майку. Жар замедляет сердце, когда Гон по ребрам скользит к груди, мимолетно цепляется пальцами за сосок, сжимает его. А потом жар весь снова мгновенно переливается вниз — Гон стремительно ведет ладонью по телу обратно и тискает пах, массируя пальцами через ткань. Киллуа едва не кончает, стонет так протяжно и дико, что его самого внезапно отрезвляет собственный стон. Он распахивает глаза и видит Гона, нависшего сверху. Глубокую складку между его бровей, залитую кровью правую щеку и его почти медовые сейчас глаза с расширенными зрачками. Света теперь еще меньше, но Киллуа на секунду кажется, что глаза Гона горят, как у хищника. Гон ему улыбается, и улыбка делает его лицо жутким, настолько, что Киллуа внутренне называет себя дураком. Конечно, Гон прекрасно осознает — кого выбрал своей парой. Убийцу, монстра. Но черта с два Киллуа бы позволил ему в самом деле сказать бабке и тетке, что вместо невесты у Гона — он. Киллуа дергается, и улыбка Гона становится шире. Он пытается удержать Киллуа, перехватывает его руку, которая снова готова вцепиться в него. Киллуа начинает возиться уже всерьез, применяя силу. Не потому, что ему хочется вырваться, а потому, что это оказывается неожиданно возбуждающим. Он не хочет просить Гона продолжать ласкать его, и не может сам помочь себе унять возбуждение. А только глухо, сдержанно стонет, извиваясь под Гоном. Вторую руку Киллуа Гону перехватить не удается, поэтому его майка быстро превращается в лохмотья и спереди. Но Гон тоже рвет с Киллуа одежду. Грубо, уже не пытаясь быть нежным. Вскоре они сползают на пол вместе с матрасом. И страстно целуются, катаясь по полу — в каюте тесно настолько, что можно сделать лишь несколько оборотов через себя. Но Киллуа этим пользуется вовсю, сам подминает Гона под себя, седлает его бедра и ерзает. Киллуа сам не замечает, как недавняя слабость полностью исчезает, как он становится сам собой, и лживая сдержанность трескается, как треснула бы карнавальная маска. Киллуа настолько болезненно жарко, что он, пытаясь облегчить ощущения, дергается на бедрах Гона туда-сюда, пытаясь тереться своим возбуждением о его. Между ними одежда, но кончают они быстро. Слушая красноречивый стон Гона, чувствуя под своим членом пульсацию его члена, соленый привкус его крови на языке, Киллуа снова перестает думать. Мир меркнет, и Киллуа даже не замечает, как его громкий стон сливается с чужим голосом. В себя он приходит медленно. От того, что Гон целует его — на этот раз мягко, как в первый раз. Киллуа обнимает его ногами, и понимает, что они оба уже полностью раздеты и снова возбуждены. Жара больше нет, только истома ползет по телу, хотя оно и разбито, даже избито — как после драки. Но это привычное, в чем-то даже приятное ощущение. Потому что Киллуа не проигравший. Правда, не хочется шевелиться, и он будто бы отяжелел. Киллуа ошибался, это вовсе не слабость, нет. Блаженство, наверное. Они лениво притираются друг к другу возбужденными горячими телами, и Гон ласкает их обоих руками, позволяя достичь разрядки почти одновременно. Эйфория от ощущений, когда он, только кончив, вжимается еще не опавшим членом в бедро и бесстыдно, размашисто трется, почти сильнее самого оргазма. Киллуа почти уже засыпает, когда Гон вдруг касается уха губами и говорит: — Так что ты там еще во мне ненавидишь? — он размазывает по бедру Киллуа уже ставшее прохладным, неизвестно чье из них семя. И Киллуа запоздало весь заливается краской. Он не может, не способен сейчас ответить. И ему, почему-то, несмотря на свое недавнее поведение, начинает казаться, что к концу путешествия он не сможет возразить, даже если Гон напялит свадебные кружева ему на голову и так и выведет его к своей семье. Киллуа, конечно, отыграется. Хотя бы в том, что, похоже, самому Гону придется пойти к ним со шрамами на лице. И Киллуа, кажется, не будет стыдно ни за первое, ни за второе. Он вспомнил свой свадебный семейный альбом и исцарапанное, счастливое лицо отца на снимках, сделанных вскоре после свадьбы. Похоже, он просто продолжает традиции.