Единство противоположностей. Зарисовки

Тимур – Заживать будет две недели. «Бепантен» в аптеке купи и постарайся не лапать без повода. – Две недели?! Две недели! Кто бы мне сказал, куда можно безболезненно свалить на две недели от Киреева, потому что находиться с ним на одной жилплощади и не трахаться – задача, увы, непосильная. Я долбоеб. Сделал сюрприз, называется. Глажу кончиками пальцев свежую саднящую татушку. Like a circle in a spiral. Like a wheel within a wheel. Как девчонка-малолетка… блядь… Нацарапал на груди… или не нацарапал, может, оно выжглось на сердечной мышце, а со временем просто на поверхность проступило… Ладно… Что-то меня совсем на лирику протянуло… Это любовь, детка? Это любовь? Хер его знает, что есть это слово, но в душе болит регулярно, температурит, и все про него. – Юр, я домой ночевать не приеду. Не жди меня, ок? К другу нужно заскочить по делам. Утром увидимся, расскажу. Что-то не убедительно соврал. Голос Киреева из мягкого урчания превратился в шипение за пару секунд. Теперь еще придумать, куда бы на ночь свое тело положить и как две недели не показывать эту наскальную живопись… Паша + Маша… Чувствую себя идиотом. Юра Ну хорошо. Дела так дела. Друг так друг. Что, сам допоздна не задерживался? Бывает. Но почему-то тянет внутри. Это дело нужно перекурить. Смотрю на приготовленный ужин. Поправляю ножи и вилки – криво они как-то лежат, не параллельно. Зря старался, придется жевать одному. И как-то попробовать заснуть. Старый сентиментальный дурак. Спа-а-ать я без него не могу. Ну да, привык. И что это у нас за дела образовались под вечер, интересно знать? Все же ровно было. Никаких тебе форс-мажоров, и здрасьте. Блядь. Да не заводись ты, Киреев. Завтра тебе все расскажут. Давай, спокойненько собираешь сервировку, моешь посуду и баиньки. Спокойно, блядь! Что с ним случится? Вот же блин, как наседка – а если, а вдруг… Не ссы, г-н Киреев, куда он денется? Завтра увидишь, пощупаешь и заставишь отработать одинокий вечер. На работу я опаздываю, потому что полночи волновался, накручивал себя и перебирал варианты, потом понял, что это полная ерунда, и оставшиеся полночи представлял, что, как и где сделаю с этим источником моего беспокойства. И мне вот прям до зубного скрежета нужно посмотреть на Тима на рабочем месте. Но я же не могу сорваться бегом из кабинета. Не могу. Я солидный начальник, взрослый мужчина. Выдержка, Киреев, выдержка! Я споко-о-ойно прохаживаюсь по этажу, будто невзначай заглядываю к ним, убеждаюсь, что любовь моя на месте, успешно изображаю праздный интерес. Надеюсь, что успешно и я не похож на щенка, виляющего хвостом на триста шестьдесят. И так же вальяжно уплываю обратно к себе. После обеда перехватываю чудо в курилке и невероятно счастлив, что мы тут одни. Утыкаюсь носом в затылок, тяну тихо: – Ти-и-и-м… Я соскучился, блин. За какие-то пятнадцать? шестнадцать? часов. Я хочу потрогать, вдохнуть и погладить. И не отказываю себе. Касаюсь губами шеи, глажу поясницу. Слышу короткий выдох. Хоро-о-оший мой… Скольжу ладонью по боку, на живот, выше… Хочу чувствовать всего и сразу, вдавить в себя. Но Тим перехватывает мою руку, отводит, отстраняется. – Не на работе же. Шта?! Не, ну ладно, он прав, на работе, но блинский блин! За что такой облом? Ну подумаешь, хотел подразнить и потискаться. Я, между прочим, без вечерней дозы любви и ласки. Как и он, кстати. Кста-а-а-ати… – И как дела? Те, что у друга. Успешно? Закуриваю, приваливаюсь плечом к стене. Не, я не обижен, просто недоумеваю. Откуда такая легкая отстраненность? Освежаем отношения и драконим меня? Нет, я не обижен! Тимур – У меня работа. Ты знаешь, сам же загрузил отдел по самые… Киреев! – отвожу руку, которая лезет под футболку, и смотрю пустым взглядом в монитор. – Тим… – Закончу, приду, – киваю я в сторону разобранной постели. Глубоко ночью тихо лезу под одеяло, стараясь не разбудить разобиженного Киреева, а утром после звонка будильника стартую в ванну на такой скорости, что, кажется, на поворотах заносит. Так, с этим нужно что-то делать, а то добегаюсь до скандала. – ЮрСаныч, у меня к вам вопрос, можно? – протискиваюсь в дверь, одновременно пытаясь выставить из кабинета какого-то сильно страждущего. – Извините, мне срочно. Планы горят, сроки летят… Ой… наоборот, но вы же понимаете… – закрываю я дверь перед носом посетителя и разворачиваюсь к Кирееву. Тот иронично разглядывает кипу позапрошлогодних отчетов, которые я трепетно прижимаю к груди: – Это что за цирк, Тим? – он все еще злится за ночь и утро. – Тихо! – прижимаю я палец к губам. – У меня к тебе сверхважное и сверхсрочное, – одним движением вытягиваю ремень из шлеек и, шлепнув на стол ту самую пачку, разворачиваюсь к нему спиной, позволяя брюкам скользнуть к щиколоткам. – Не тормози, сроки горят, слышал же! – подбадриваю я охреневшего Киреева. Минут через тридцать на подгибающихся ногах возвращаюсь к себе. Это было… Да! Стоит практиковать иногда внедомашний экстрим. Солнце лениво выглядывает из-за края соседнего дома в раздумьях, вставать ли ему в такую рань или пусть весь мир подождет. На кухню выползает взъерошенный и сонный ЮрСаныч и сует любопытный нос в пустую турку. – Ты чего ни свет ни заря? У меня пункт два на повестке дня. Киреев об этом еще не знает, он по-домашнему расслаблен и завис в раздумьях, руку даю на отсечение. Думает – умыкнуть мой остывший кофе или не полениться и замутить свежий. Ставлю кружку на стол. – Юр, – подкрадываюсь я со спины и прижимаю его к столешнице, – че-т с утра так на разнообразие потянуло, а тут ты ходишь так кстати, – прикусываю загривок по инерции сопротивляющегося Киреева. Сейчас я его поглажу, как он любит, и увижу тот самый замечательный прогиб. Кружка со столешницы доскакала до края чуть медленнее, чем солонка, но оказалось более хрупкой. Юра Идет уже третий день тихого охренения. Не, все как бы нормально, а как бы и не очень. То есть я ни разу не был против экспериментов, всяких-разных и вообще. Но та-ак… Ощущение, что мы какие-то школьники, которым негде, и используется любая возможность, чтобы потрахаться. Я далеко не против. Просто слегка ошарашен. Он же как дикий какой! Быстрый, страстный, резкий и о-о-о-о-очень горячий. Только не понимаю, с чего вдруг такая тяга к экспериментам? А дома он почти прикоснуться не дает. Заползает под одеяло, когда я уже непробудно сплю. Когда знаю, что он рядом, то засыпается как-то ровно. Это мне что-то напоминает. Почти как в начале нашего знакомства, но там мне не обламывалось вообще, а сейчас только здесь и обламывается. Как он тут посетителя мне напугал своими горящими сроками… Неее, горели мы знатно! Я столько раз это представлял, но склонить не мог, а тут он сам прибегает, причем уже готовый, только бери. И все равно я не понимаю. А это жутко тревожное чувство. Постель используется только по назначению – спать. Но остальная мебель… используется, короче. Он мне не изменяет. Это невозможно, он рядом постоянно. Влюбился? Хм… Хм-хм… О бля. Не-не. В кого?! Хотя… Черт знает, что там за друзья, и вообще… Киреев, это пиздец. Стоп. Спокойно. Выстукиваю маршевый ритм ручкой по столешнице. Успокаивает, мысли строит. Так. Выдержка, Киреев! Не рубим с плеча и не прижимаем пацана к стенке. Не метод. Будем смотреть тихо. Тю-ю-ю, смотреть. Шпионить. Следить. Улавливать реакции. Либо он своими экспериментами хочет меня с толку сбить? А-а-ахуеть. Дожили! Ручка улетает в угол. Выдержка. Выдержка. Выдержка. А дальше я, действительно, проверяю реакции. Подарки, легкие, ни к чему не обязывающие, ласки, даже вечерами его не трогаю. Работа так работа. Я тоже поработаю. А по утрам перед выходом очень старательно целую. Хочется, хочется зайти дальше, но отпускаю. В машине целомудренно целую в уголок губ и отпускаю. А потом начинаю сам задерживаться на работе. И пофиг, что дел нет, я и так посижу. Погипнотизирую телефон, посчитаю, сколько раз он написал или позвонил. Попересматриваю фотки. Подумаю, какой я мудак. Ну правда, как школьник! Еще в сети начинай его проверять, Киреев! Детектива найми. Идиот. Домой возвращаюсь с каким-нибудь ништячком: сладостью или чего еще. Может, накурить? В кальянную сводить? Выяснить, может, напрягает что? И заказываю на пятницу столик. Наверняка ты просто накрутил себя, Киреев. Тимур – Если б мишки были пчелами, – я ржу, уткнувшись в плечо Киреева, меня колбасит так, что буквально погибаю от приступа смеха, – то они бы нипочем, – Киреев матерится, но упорно тянет меня домой, – никогда б и не подумали так высоко строить дом! – наконец вваливаемся мы в прихожую. – И когда ты успел так надраться? – прислоняет Киреев ослабевшего меня к стене и опускается на корточки, чтобы снять ботинки. – Курили вроде одинаково, пчелка, блин. – Юр, у тебя макушки две, – смотрю я сверху и обвожу пальцами два завитка волос. Сползаю на пол, заглядываю в глаза. – Ты знаешь, что у нас эта примета значит? Женишься ты дважды, – настроение катастрофически портится. – А я, как дурак, буду ходить с этой надписью на груди. Один. Киреев смотрит на меня исподлобья. Уже привык к моим перепадам настроения?.. – Примету он углядел, – ворчит, стягивая ботинки. – Ты мелкий укуренный пчел, – целует нос. – И у тебя в глазах двоится. Жениться я могу только на тебе, хочешь дважды, – улыбаясь, поднимает с пола. – И что за надпись ты на грудь собрался вешать? Люблюнимагу г-на Киреева? – и тянет к кровати. Расстегиваю рубашку, татушка еще не зажила, но играть с Киреевым в разные игры надоело до чертиков. Мне слишком хочется засыпать кожа к коже, а что подарить еще, я потом придумаю. Юра Я сначала не понимаю, что за фигня и что с ним, когда он начинает расстегивать рубашку. Это явно не соблазнение. Пальчики вон как дрожат. Потом доходит. И я охуеваю. Как та рыба, что открывает и закрывает рот, когда ее на берег выкидывают. Я вообще ничего сказать не могу. Но смелею и обвожу пальцами буквы, едва-едва касаясь, повторяя про себя слова. Это я себя так накрутил, а он всего лишь тату прятал... Всего лишь! Киреев, блядь! Тебе, считай, в любви признались! Так охуенно красиво! И сейчас знаю, что никто никогда, кроме меня, ее не увидит. – Тимур... – получается промурлыкать-прошептать. Наклоняюсь и касаюсь букв губами, осторожно, они ж еще свежие... И слизываю проступившую капельку крови.