Быть наедине.

      Румпельштильцхен откинулся на спинку старого кресла, чувствуя, как под ним напряглись пружины, неприятно, почти болезненно впиваясь в кожу даже через плотную ткань черных брюк.       Но ему было все равно.       Его рассеянный взгляд бегал по пыльному потолку, останавливаясь на паутине и наблюдая за тем, как паук барахтается, поднимаясь на тоненькой, почти прозрачной ниточке вверх, стремясь только к одному — схватить свою добычу. Муха, попавшаяся в расставленные сети, тщетно пыталась обрести свободу, в отчаянье шевеля лапками и дергаясь в диком ритме.       Увы, убийца подобрался уже слишком близко, смакуя свою победу.       Почему-то сил смотреть на это больше не было.       Мужчина прикрыл глаза, сильнее вжимаясь спиной в спинку старого, потрепанного кресла, пытаясь излить таким образом хоть каплю того, что накопилось в нем и стремительно пыталось вырваться наружу.       Нежность и злоба, любовь и ненависть, очарование и отвращение — все это сливалось в бешеном ритме, бурля по венам — отравляя кровь.       Белль.       Он и сам не понял, когда имя любимой сорвалось с его пересохших губ, заставив сердце сжаться сильнее, а кровь резче забегать по венам.       Все, что я когда-либо делал, — прятался       От тех моментов, когда ты со мной.       Румпельштильцхен медленно поднялся, проклиная себя за малодушие и трусливость, которое так не кстати проявилось в очень ответственный момент.       Все, что грело его черное сердце, а именно — недавняя свадьба и горящие, такие безумно живые глаза его новоиспеченной жены, медленно растворялось, уступая место страху и каким-то идиотским предрассудкам, закравшимся в голову в тот самый момент, как она поцеловала его.       Они целовались и до этого, но это, сладко-манящее и почти до боли приятное, вспыхнувшее у него в голове, получилось впервые за много лет.       Чертовски много лет.       Милая, когда ты заглушаешь свет, целуешь мои глаза,       Я чувствую себя человеком в этот момент.       Он почувствовал себя живым настолько, насколько это вообще было возможно — с его-то черным сердцем и грузом пережитых лет.       Тогда он мягко отстранился — пытаясь унять бешено бьющееся сердце и обуздать зарождающий ком внизу живота — отступая на шаг назад и замечая непонимающий взгляд, сбивчиво извинился, поспешно покидая комнату, оставляя Белль одну.       Одну в холодной постели.       Он просто струсил. Убежал, опасаясь, что что-то пойдет не так.       Испугался своих чувств.       Звон колокольчика, который вызывала открывающаяся дверь, — хотя на табличке четко и ясно было написано «Закрыто» — отвлек Голда от раздумий, заставляя тут же в нетерпении повернуться, желая выгнать посетителя и замереть, медленно выдыхая горячий воздух.       Она пришла сама.       Такая красивая. Недовольно сверкнула своими голубыми глазами и подошла ближе, упирая руки в бока и в нетерпении постукивая ножкой.       Но ты не знаешь, на какие адские муки меня обрекаешь,       Чтобы кто-то целовал кожу, что покрывается мурашками,       Ощущать тебя в своих объятьях, которыми я бы никогда не воспользовался.       Это Бог, которому молится героин.       — Ты лишил меня кое чего, — начала девушка, не отводя взгляда, — и я пришла, чтобы возместить потерю.       — Что же, дорогуша? — он и сам не понял, когда к нему вернулось хорошее настроение. Может, тогда, когда он увидел ее? Или скользнул взглядом по покусанным — явно от волнения — губам?       — Первая брачная ночь, муж. Ты должен мне ее.       Улыбка Голда стара шире.       — Я люблю тебя, Румпель, — она сделала шаг на встречу. — И хочу поделиться своей любовью. Разделить ее на двоих.       — Дорогуша, если ты так этого...       Договорить ему не дали ее губы и язычок, который так настырно ворвался в его рот.       Стон вылетел сам по себе.       Они целовались как обезумевшие подростки, готовые в первый раз познать искусство любви и головокружительного желания.       И это приятно, милая, это приятно,       И это приятно, милая, это приятно,       Быть наедине с тобой.       Его грубые пальцы забрались под рубашку, сжимая тонкую талию и притягивая девушку ближе.       Целовать ее.       Целоватьцеловатьцеловатьцеловатьцеловатьцеловатьцеловатьцеловатьцеловать.       Проталкиваться языком глубже, туда, в спасительную тесноту и влагу.       А ее тоненькие пальчики уже вовсю возятся с ремнем брюк, играя им, дразня его. Расстегивает ширинку, делая вид, что ей чертовски не хватает сил, и она возится с ней, заставляя Румпеля рыкнуть в приоткрытые, влажные от поцелуев губы и, совершенно себя не сдерживая, разорвать ее рубашку, оголяя грудь в аккуратном черном бюстгальтере.       Такая красива. Такая — его.       Есть вопросы, которое я не могу задать,       Сейчас, наконец,       Самое худшее закончилось,       Видеть, как ты удерживаешь себя,       Отталкиваешься       От границ собственного тела.       Белль слегка подпрыгивает, обхватывая мужчину ногами — стремясь быть как можно ближе. Она трется об него, вызывая дикое, почти болезненное желание, которое конкретно проявляется до предела натянутыми брюками в том месте, которое Белль — словно случайно — постоянно задевает, прикусывая губу и покрепче обхватывая его ногами.       Румпельштильцхен слегка покачивается и делает быстрый шаг к ближайшему столу, свободной рукой скидывая все стоящие там предметы.       Они не могут быть ценнее этого момента, поэтому ему нисколечко не жаль, когда до ушей доносится звук разбивающегося фарфора и покатившихся по полу предметов.       Важно только одно — девушка, распластанная под ним; она выгибается дугой, заводя руку за спину и в один щелчок расстегивая застежку на белье, прикрывающем грудь. Румпель не сдерживается и вбирает в рот маячивший перед глазами сосок, вызывая тихий стон. Юбка, задравшая до неприличия — да и о каком приличии и здравомыслии может идти речь? — открывает черное кружево, перекрывающее последний скрытый от глаз участок тела, что Голд тут же стремится исправить, срывая тонкую, прозрачную ткань и шумно выдыхая, еле сдерживаясь от нетерпения.       Белль больше не дразнит его, она справляется с брюками и нижним бельем, притягивает мужчину ближе, целуя, и сама-таки — черт, сама — насаживается на него.       Ощущать тебя в своих объятьях, которыми я бы никогда не воспользовался.       Это Бог, которому молится героин.       В мозгу что-то взрывается яркими красками, когда Румпель делает первый толчок, припадая к нежной девичьей шее, оставляя свою метку.       Белль хнычет что-то ему в губы, выгибается, стонет, сводит его с ума.       И это приятно, милая, это приятно,       И это приятно, милая, это приятно,       Быть наедине с тобой.       С каждым толчком его разум затуманивается и он, чувствуя скорую развязку, добавляет палец, массируя маленькую горошинку.       Девушка под ним уже не сдерживает стоны.       Он толкается в последний раз и, совершенно обессилев, придавливает Белль к столу, слыша, как она, громко вскрикнув, затихает, опаляя его щеку горячим дыханием и нежно целуя его в губы.       — Я восполнил пробелы в твоем браке?       — Даже не знаю, — игриво отвечает девушка, проводя пальчиком по его спине. — Думаю, много чего еще придется наверстать.       А Румпель тихо смеется ей в губы, понимая — вот оно. То, что он искал долгие и долгие годы.       Она.       Ее любовь.